Часть 5

Тишина под старым дубом была плотной, почти осязаемой. Она не была гнетущей, как в операционной, или тревожной, как в засаде. Это была тишина перемирия — не с врагом, а с самим собой. Леон закрыл глаза. В этом покое он вдруг отчетливо услышал звуки, на которые раньше не обращал внимания: далекий стрёкот кузнечика в высокой траве, шуршание листвы над головой и ровное, едва слышное дыхание Анны. Ему не хотелось двигаться. Даже пульсирующая боль в ноге, казалось, стала тише, растворившись в этом моменте. Он чувствовал, как солнце согревает его ладони, лежащие на подлокотниках коляски, и это простое физическое ощущение было ценнее всех наград, которые он когда-либо получал. Анна не шевелилась. Она сидела так неподвижно, что могла показаться частью самого дерева. Она не пыталась заполнить пространство словами или советами. Она просто делила с ним этот воздух, эту тень и это мгновение без войны. В какой-то момент Леон поймал себя на пугающей, но странно приятной мысли: ему не хочется, чтобы этот сеанс заканчивался. Ему не хочется возвращаться в палату, в свои кошмары или обратно в строй. Здесь, в этой тишине, он впервые за долгие годы не был агентом Кеннеди. Он был просто Леоном. Он медленно вытянул здоровую руку и на мгновение завис в воздухе, прежде чем кончики его пальцев коснулись коры дуба. Шершавая, сухая поверхность казалась чем-то невероятно настоящим. — Спасибо, — едва слышно произнес он, почти не размыкая губ. Анна не ответила вслух. Она лишь едва заметно кивнула, не открывая глаз, давая ему понять, что услышала. Тишина продолжалась, и в ней, вопреки всему, начала зарождаться надежда. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая дорожки сада в длинные, тревожные тени. Анна медленно катила коляску обратно к главному корпусу. После долгого молчания Леон казался более расслабленным, его пальцы больше не впивались в подлокотники, а голова была чуть опущена. Когда они въехали в стерильный, залитый холодным люминесцентным светом коридор госпиталя, контраст с уютным садом ударил по нервам. Леон почувствовал, как привычная броня снова начинает нарастать на сердце. Перед самой дверью своей палаты он слегка повернул голову к Анне. — Знаешь, — негромко произнес он, и в его голосе проскользнула несвойственная ему мягкость. — Ты была права насчет тишины. На мгновение я действительно почувствовал себя... не здесь. Анна не успела ответить. В этот момент из соседнего кабинета вышел доктор Маркус — главный хирург госпиталя, человек с холодным взглядом и безупречно белым халатом. Он остановился, поправляя очки, и его взгляд упал на Леона. Маркус на мгновение замер, переводя глаза с Леона на пространство за его спиной, где стояла Анна, а затем снова на самого Кеннеди. В его взгляде не было ни тепла, ни профессиональной вежливости — только странное, колючее недоумение, смешанное с подозрением. — Агент Кеннеди? — голос Маркуса прозвучал сухо и резко. — Вы что-то сказали? Леон нахмурился, чувствуя, как внутри разливается холодное беспокойство. — Я просто разговаривал со своим терапевтом, — ответил он, бросив короткий взгляд назад на Анну. Доктор Маркус промолчал. Он не посмотрел на Анну. Он продолжал сверлить взглядом самого Леона, и в его глазах промелькнула тень жалости, которую Леон ненавидел больше всего на свете. Маркус медленно сделал пометку в своем планшете, не сводя глаз с лица Леона. — Продолжайте движение в палату, Леон, — наконец произнес врач, и его голос был пугающе ровным. — Вам нужен отдых. Кажется, свежий воздух вызвал у вас... излишнее возбуждение. Маркус проводил их взглядом, пока они не скрылись за дверью палаты. Леон чувствовал, как его ладони снова стали влажными. — Почему он так на нас смотрел? — спросил он, как только дверь закрылась, оборачиваясь к Анне.