Часть 7

Погода за окном госпиталя начала меняться, словно подстраиваясь под внутреннее состояние Леона. На смену яркому, колючему солнцу пришло затяжное, меланхоличное межсезонье. Небо затянуло ровным слоем пепельно-серых облаков, которые висели так низко, что казалось, будто верхушки старых сосен вот-вот проткнут их своими иглами. Воздух стал тяжелым, влажным и неподвижным — в нем застыл запах мокрой хвои, прелой листвы и холодного бетона. Начался мелкий, почти невидимый дождь — «изморось», которая не барабанит по стеклам, а мягко обволакивает всё вокруг серой вуалью. Капли оседали на стеклах палаты мелкими бисеринами, медленно сливаясь в тонкие кривые ручейки, искажавшие вид на сад. Ветер утих. Сад замер, погрузившись в ту самую тишину, о которой они говорили с Анной. Листья на дубе потемнели и отяжелели от влаги, а дорожки, по которым Леон еще вчера проезжал на коляске, теперь блестели, как черное зеркало. В палате стало сумеречно и уютно. Этот серый свет снаружи сглаживал острые углы медицинской мебели и делал белизну стен менее агрессивной. Погода словно шептала, что сегодня никуда не нужно спешить, что мир за пределами этого госпиталя замер и ждет, пока Леон соберет себя по частям. Анна вернулась в палату, когда дождь за окном стал еще гуще, превращая сад в размытую акварель. В руках она держала две простые керамические кружки, от которых поднимался ароматный пар с нотками чабреца и лесных ягод. Леон сидел в кресле у самого окна. В приглушенном сером свете дня он не сразу повернулся, позволяя себе несколько секунд просто наблюдать за ней. Он делал это по-привычке — профессионально подмечая детали, но теперь его взгляд задерживался на вещах, которые не имели отношения к тактике или безопасности. Её волосы не были стянуты в тугой узел, как у большинства врачей; они были собраны в небрежный низкий хвост, и несколько мягких прядей вечно выбивались, обрамляя лицо. Когда она наклоняла голову, эти пряди отливали матовым блеском. У неё были тонкие, но сильные черты лица: прямой нос, четко очерченные скулы и губы, которые часто были сжаты в спокойную линию, но в уголках которых всегда пряталось сочувствие. Однако самым притягательным в её внешности для Леона были её глаза — светлые, глубокие, они казались намного старше, чем она сама. В них не было суеты, только бесконечное терпение. Она подошла ближе и протянула ему кружку. Леон коснулся её пальцев — прохладных от коридорных сквозняков — и почувствовал, как тепло напитка мгновенно передается ему. — Держи. — тихо сказала она, присаживаясь на подоконник напротив него. Он промолчал, продолжая разглядывать её. В этом полумраке она казалась ему единственным ярким пятном в его монохромном мире. Он поймал себя на мысли, что запоминает изгиб её бровей и то, как она держит кружку обеими ладонями, словно греясь о неё. — Ты красивая, Анна, — вдруг произнес он, сам не ожидая от себя такой прямолинейности. Она не смутилась и не отвела взгляд. Она лишь посмотрела на него с той самой внимательностью, от которой у него поначалу бежали мурашки. Они сидели в тишине, слушая, как капли дождя мерно постукивают по карнизу. Леон чувствовал, что этот момент — самый настоящий за все последние годы его жизни.