Часть 8

Сон обрушился на него внезапно, тяжелый и липкий, как сырая земля. В нем не было уютного госпиталя и запаха чабреца — только едкий дым, вонь жженой резины и запредельно высокая частота звона в ушах. Леон попытался встать, но левую ногу словно перекусил огромный зверь. Взглянув вниз, он увидел месиво: штанина была разорвана в клочья, из глубокой рваной раны в бедре толчками выходила темная, почти черная кровь, смешиваясь с серой пылью руин. Кость белела в глубине развороченной плоти, как острый обломок мрамора. Но страшнее была тишина вокруг. Леон поднял голову и замер. Вокруг него лежали те, кого он должен был вывести. Это не были аккуратные тела из учебников. Это была жатва войны в самом отвратительном её проявлении. Справа лежал его напарник. Его тело было буквально разорвано надвое взрывом или крупнокалиберным снарядом. Верхняя часть туловища застыла в неестественном изгибе, обнажая багровую сетку ребер и рваные края легких, которые всё еще судорожно сокращались в посмертном спазме. Кишечник, серый и скользкий, вывалился на бетон, растекаясь по нему, как клубок змей. Чуть дальше виднелись гражданские. Женщина, чье лицо было полностью стесано осколками, превратилось в бесформенную маску из сырого мяса и оголенных челюстных костей. Её рука всё еще сжимала ладонь маленького ребенка, но самого ребенка почти не осталось — только фрагменты крошечных костей и обрывки яркой курточки, пропитанные липкой сукровицей. В воздухе висел тяжелый, сладковато-металлический запах свежей бойни. Леон видел отсеченные конечности, лежащие в стороне, словно брошенные манекены: чья-то кисть с обручальным кольцом, торчащие из плечевого сустава белые нервные нити и желтоватый жир, смешанный с гарью. Один из выживших — или тот, кто еще казался живым — пытался ползти к Леону. Его нижняя челюсть свисала на лоскуте кожи, обнажая кровавый провал гортани, откуда вместе с хрипом вылетали пузыри алой пены. Он тянул к Леону руку, на которой отсутствовало большинство пальцев, оставляя за собой на бетоне широкий, жирный след из крови и экскрементов. Леон хотел закричать, позвать на помощь, но из его горла вырвался лишь сухой хрип. Он чувствовал, как эта кровь, эта грязь и запах гниения затягивают его, как болото. В этот момент в самом центре этого ада, среди изуродованных тел и ошметков плоти, он увидел Анну. Она стояла абсолютно чистая, в своем светло-сером костюме, и смотрела на него сверху вниз с тем самым спокойствием, которое теперь казалось безумием. — Мистер Кеннеди, — прозвучал её голос прямо у него в голове, перекрывая звон в ушах. — Что с вами? Леон дернулся, пытаясь отползти от тянущейся к нему обрубленной руки. Кеннеди резко открыл глаза. Сердце всё еще колотилось после кошмара с разорванными телами, но вокруг была обычная, тихая палата. Дождь всё так же мерно стучал по карнизу, а в коридоре едва слышно гудела вентиляция. Он первым же делом повернул голову к креслу, ожидая увидеть там Анну, но кресло было пустым. На тумбочке стояла недопитая кружка чая — она уже совсем остыла, а на поверхности образовалась тонкая пленка. Леон сел на кровати, прижимая ладонь к лицу. В комнате было темно и одиноко. Та близость, которую он чувствовал несколько часов назад, то тепло её рук и тихий голос теперь казались почти нереальными, смытыми этим ночным ливнем. Он чувствовал себя брошенным. В этой стерильной коробке, среди белых стен, его снова накрыло привычное чувство — он один. Анна ушла, закончив свою смену, или просто ушла к другому пациенту, оставив его наедине с образами выпотрошенных тел и запахом крови, который, казалось, до сих пор стоял в ноздрях. Леон откинулся на подушки и уставился в потолок. Боль в ноге вернулась, напоминая о себе нудным, тянущим пульсом. Он надеялся, что она вернется, что дверь вот-вот откроется и её спокойный силуэт снова появится в проеме, но время шло, а в палату никто не заходил. Он просто лежал и ждал утра, когда закончится эта бесконечная ночь.