Часть 10

Тишина в отделении стала тяжелой, почти осязаемой. Последние шаги санитаров в коридоре затихли, а свет под дверью погас, оставляя палату в глубоком синем сумраке. Леон не ложился. Он сидел на краю кровати, вслушиваясь в каждый шорох, и его натренированный слух выделял среди фоновых звуков здания то, что он ждал больше всего. Раздался едва слышный щелчок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы внутрь проскользнула тонкая тень. Анна была уже не в медицинском халате, а в простом темном свитере, который делал её образ в темноте еще мягче. Она бесшумно закрыла дверь на задвижку и прислонилась к ней спиной, переводя дух. — Елена помогла? — шепотом спросил Леон, подавшись вперед. — Она отметила в журнале, что ты спишь под действием седативных и проверять тебя не нужно, — Анна подошла к его кровати и опустилась в свое привычное кресло, которое теперь стояло совсем рядом с его изголовьем. Леон чувствовал, как напряжение, копившееся в нем весь день после того неловкого момента в зале, начинает медленно отпускать. В темноте всё казалось проще: не нужно было прятать взгляд или играть роль железного солдата. Она протянула руку и нашла его ладонь на одеяле. Леон не отстранился. Напротив, он перевернул руку и переплел свои пальцы с её. Это было простое, почти детское движение, но для него оно значило больше, чем любая клятва верности. — Расскажи мне еще что-нибудь, — попросил он, откидываясь на подушку и не выпуская её руки. Анна поудобнее устроилась в кресле, не выпуская его руки. Она начала шепотом рассказывать какую-то забавную и совершенно отвлеченную историю — про то, как у Елены сегодня утром прямо перед обходом сломался каблук и ей пришлось ковылять по коридору, изображая строгую походку, или про толстого рыжего кота, который повадился спать на капоте машины доктора Маркуса, оставляя там грязные следы лап. Леон слушал её, и на его лице впервые за долгое время появилась слабая, настоящая улыбка. Эта обычная, мирная болтовня была для него как глоток чистой воды после бесконечных отчетов и приказов. Но постепенно тон её голоса изменился. Она чуть крепче сжала его пальцы и, понизив голос еще сильнее, спросила: — Леон… а ты помнишь что-нибудь еще с того задания? Кроме боли и выстрелов. Ну, до того, как тебя подстрелили в ногу. Леон помрачнел, улыбка мгновенно исчезла. Он прикрыл глаза, и в памяти снова всплыл бетонный пол, запах гари и тот самый момент, когда пуля выбила его из реальности. — Помню, как было чертовски холодно, — глухо ответил он. — И помню, что я допустил ошибку. Я должен был проверить тот сектор дважды, но мы торопились вывести людей. Я услышал щелчок затвора раньше, чем увидел вспышку. А потом… — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Потом только темнота и этот чертов вертолет. Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Нет, я просто… мне стало интересно, — Анна мягко качнула головой, и её темная прядь скользнула по плечу. — В твоих отчетах только сухие факты: «время контакта», «дистанция», «характер ранения». Но там же был ты. О чем ты думал в ту секунду, когда всё пошло не так? Леон на мгновение задумался, глядя в потолок палаты. Вопрос не был похож на допрос спецслужб, в нем не было подвоха — только искреннее, почти детское любопытство человека, который никогда не держал в руках оружия. — О чем я думал? — он криво усмехнулся. — Знаешь, это прозвучит странно, но я думал о том, что не успел позавтракать. И еще о том, что небо в тот день было слишком серым, точь-в-точь как стены в этой палате. Глупо, да? Анна слушала его, не перебивая, подперев подбородок свободной рукой. В темноте её глаза казались огромными. Он замолчал, чувствуя, как ночная тишина снова обволакивает их. Анна продолжала сидеть рядом, и это простое присутствие значило сейчас больше, чем любые ответы.