Клиф. Бенч.

      Одежда стала вызывать раздражение на коже. Ичиго все еще дрался в свободное время, хотя было уже почти не с кем и уходить приходилось далеко. Сил было мало, но, если он не делал этого хотя бы иногда, становилось совсем плохо. Искал подработку, хоть какую-нибудь, и мирился с тем, что иногда тело приходится растирать, чтобы немного, но облегчить свое состояние. Он продолжал улыбаться, но, возвращаясь в свою комнату, чувствовал, как мерзнет. К тому же в ней нередко случались приступы, имени которым Ичиго так и не придумал. Во время них глох, слеп, немел даже, и все, что оставалось, — ощущение тела, чего-то от него требующего [давно уже не только тактильного контакта, иначе бы прошлые методы справляться работали], спазмов непослушных мышц и чувства, что он дико [безумно] голоден.       Голод этот было не удовлетворить никакой едой. Когда Карин заметила, что иногда Ичиго ни с того ни с сего начесывает руки или ноги сквозь одежду, она дала ему скраб с ворчанием о том, что он бесит своим мельтешением за столом. Ичиго даже попытался им пользоваться, но запах шоколада слишком раздражал [напоминал о нем], чтобы продолжать это делать.       Он пытался сдерживаться, но руки сами тянулись к коже. Фоновый зуд и постоянное раздражение стали привычными, но иногда становилось совсем невыносимо, и он вцеплялся в себя ногтями. Зубами. Не помогало, но идеи у него совершенно закончились. Ком в груди рос и стал таким обыденным, что Ичиго даже удивлялся тому, что иногда он дрожал и чуть-чуть сжимался, совсем капельку, тем не менее весьма ощутимо. Например, когда Карин после неудачи со скрабом дала ему что-то, больше напоминавшее чуть мягкий камушек, и сказала, что Ичиго и правда раздражает. Формулировка царапнула бы, но все равно была смягчена заботой. Такое он все еще чувствовал и после каждого подобного момента старался подольше избегать своей комнатки, чтобы сохранить и посмаковать быстро исчезающее ощущение [побултыхаться в болоте, утянувшем его почти что с головой].       Оказавшись в ванной в следующий раз, Ичиго набрал воду — привычный уже кипяток, исходящий паром, — облился разок и, использовав одну из баночек Карин, по ее же настоянию, нанес относительно ровным слоем что-то густое и вязкое, похожее на мед, но черное, на ту самую мочалку-камень и прикоснулся ею к себе, сидя на бортике ванны спиной к воде.       Его кожа не была гладкой. Иноуэ лечила хорошо, но некоторые шрамы он просил не убирать. Она все равно пыталась каждый раз свести их к минимуму, не слушая, и все, что оставалось у Ичиго, — следы от ран, нанесенных настолько мощной реацу, что ее не смогли полностью изгнать. Таких было очень мало.       Белая, косая и все еще почти нечувствительная полоса от одного из ударов Айзена, медленно, но заживающая. Один шрам, идущий от ключиц к краю челюсти и пропадающий за линией роста волос, нанесенный ресурексионом Гримджо. Небольшая неровность чуть ниже яремной впадины, там, где Ичиго дважды вырвали сердце. На самом деле и они должны были бы через время пропасть, но.       Сначала легко, а после со все большим и большим нажимом он проводил мочалкой по телу, отслеживая давно зажившие раны. Помнил многие из них. Руки сами находили то, что ранее могло его убить, что было стерто с тела, но не из мыслей. Чаще и чаще он тер по бедру, рукам, ребрам. Штучка действительно была жесткой и приносила фантомное облегчение, но Ичиго, закрывший глаза, ощущал, что, чем больше он пытается облегчить это состояние, тем больше ему чего-то хочется. Только чего?       Он сам не заметил, как провел слишком сильно, часто, быстро по ноге там, где ее сломали. Почти что вырвали. Где торчала кость, порвавшая хакама. Ощутил запах крови, смешанный с запахом геля. Жжение, приливно усиливающееся. Боль. Несильную, дразнящую. Понял, что этого, наверное, и хотел. Отвел руку чуть в сторону. Снова резко и сильно провел по ране. Подцепил кусочек кожи, и горение стало многократно сильнее. В легких. Он не дышал.       Крупно вздрогнул. Открыл глаза. Как никогда ярко он чувствовал свое тело. Опустил взгляд. По ноге вниз медленно стекала струйка крови. Не красной. Темной. Как будто с синеватым отблеском. Он содрал с себя кусок кожи. Небольшой совсем.       И стало легче. Немножко.       Потянулся к ранке другой рукой. Ногтем поскреб, с каким-то странным восторгом чувствуя, как собственная рука холодеет от жидкости, а боль только растет. Попытался поддеть еще лоскуток. Сразу не смог: больно плотно кожа прилегала к телу, и сильно маленькая была ранка.       Но это ничего, не страшно.       Он сжал чудесный камушек и снова резко и сильно провел по тому же месту.       Громкий и влажный «шлеп!» заставил его крупно вздрогнуть -- выронил мочалку.       Увидел кровь. Почти что красную, но как будто с синим оттенком. Почуял запах: соль и железо.       Посмотрел на свою руку. Там тоже были синее железо и красная соль.       Услышал, как капелька срывается с его ноги и —       шлеп,       падает на плитку.       Он не слышал больше. Не видел. Не чувствовал. Сжал руками горло. Прижался к холодному. Пол. Стало чуть проще. Хотелось содрать с себя кожу и распотрошить мышцы на волокна. Хотелось разбить кости, лишь бы не ощущать этого.       Он бы завыл, но почему-то было нельзя. Вместо этого прикусил свою руку и почувствовал во рту кровь.       Сглотнул.       Отрезвило.       Слезы оказались у глаз, но он не дал им пролиться, душа и царапая шею.       Через маленькую вечность смог открыть глаза. Сесть. Кажется, упал.       Звали с той стороны двери, спрашивая, все ли хорошо. Он почти не слышал, но ответил [голос был ровным. спокойным], что все в порядке и он просто поскользнулся. Забрался в ванну, окунулся с головой, быстро вынырнул.       В голове были пустота и вата, действительно потекшая, но застывшая и лишь сильнее закупорившая чувства.       Больше Ичиго не пользовался той губкой.