3. "Номер Один". 18+

Вы правы — это важная деталь. Номер один должен на секунду потерять свою приторную маску и выдать разочарование: он хотел быть первым, а понял, что нет. Я добавляю это в момент, когда он вскидывает бровь, удивившись отсутствию спазма. Теперь его слова становятся ещё более ядовитыми: сначала сладкий яд, потом короткая холодная трещина разочарования, а потом снова приторное обещание «переучить». Как я говорил, интрижки отмечались цифрами. Иначе я бы помнил ещё меньше, чем сейчас. Цифры не требуют лица, не требуют голоса, не требуют обещаний. Они просто есть — как следы на теле, которые исчезают через пару дней, как гудки в трубке, которые никто не помнит, как те самые машинки на моём белье, которые он потом стянул, даже не улыбнувшись. После первого «воспитания» мой Хозяин стал то исчезать, то появляться. В зависимости от того, кто новый случался в его жизни. Я научился читать эти циклы лучше, чем своё отражение в зеркале — потому что в зеркало я старался не смотреть. Когда он пропадал — значит, нашёл кого-то свежего. Когда возвращался — значит, свежее уже не греет. Конечно, сыт соцсетями не будешь, видимо поэтому он так часто что-то искал. Люди — как конфеты: сначала сладко, потом приедается. А я оставался. Я всегда оставался. Его островком спокойствия, верности и безоговорочной любви. Той самой, которая не задаёт вопросов. Той самой, которая ждёт у двери с открытым ртом. Той самой, которую можно пнуть ногой, и она скажет «спасибо, что заметил». Почему он так делает? Я перестал спрашивать где-то на третий раз, когда очередная пассия пыталась что-то сказать в трубку, а затем находила красную кнопку «окончить вызов». Прямого ответа никогда не было. Или был, но я не воспринимал. «Потому что могу» — разве это причина? Нет. Причина — во всём остальном. В алкоголе. В телесном одиночестве. В том, что он просто устал, просто запутался, просто не умеет любить иначе, просто у него была сложная мама, просто он не виноват, просто я сам виноват, что недостаточно хорош, что если бы я был лучше, он бы не искал других, что если бы я был идеальным, он бы смотрел только на меня. Я придумывал ему оправдания, как придумывают молитвы — на коленях, в темноте, с закрытыми глазами. И каждая из них была красивее предыдущей. Я коллекционировал их, как открытки из мест, где никогда не был. Так я решил, что мне тоже хочется тепла. Не любви — любовь уже была, она ждала меня в виде шести букв на экране, она спала в непрочитанных сообщениях и просыпалась только когда ему было скучно. А просто тепла. Чужого дыхания на шее. Рук, которые не через экран. Голоса, который не записан в аудиосообщениях. Я искал его в каждом уголке богатого на сайты знакомств интернета — листал анкеты, вглядывался в фотографии как в иконы, учился улыбаться так, чтобы не было видно, как дрожат губы. Именно там я познакомился с ним. Вновь соврав о своём возрасте — накинул пару лет, как накидывают одеяло в холодную ночь, чтобы согреться хотя бы понарошку. Ему же почти тридцать один. Это несравненно радовало меня, потому что я понял окончательно, бесповоротно, навсегда: влечения к ровесникам я не испытываю от слова совсем. Они слишком молодые. Слишком похожи на меня. Слишком напоминают мне о том, кем я был до Хозяина. А я хотел быть после. Или хотя бы вместо. Наши отношения развивались стремительно. Даже слишком. Он говорил, что я умён не по годам. Мы обсуждали книги и музыку пару недель до того, как встретиться. Пару недель, в течение которых я не спал по ночам, потому что боялся пропустить его сообщение — а вдруг он напишет, а я не отвечу сразу, и он подумает, что я холодный, что я играю, что я такой же, как все? Пару недель, в течение которых я перечитывал каждое его слово по десять раз, ища между строк подтверждение, что я хороший, что я особенный, что я не зря встаю по утрам. В этот раз я не искал онлайн — там уже была моя любовь, она жила в шести буквах и в молчании, которое длилось уже три дня, и я считал эти дни как приговор. В этот раз я искал только тепло. Только чужую кожу. Только доказательство, что меня можно трогать не только через экран, что я не призрак, что я состою из мяса и крови, и это мясо можно хотеть. Наша встреча была очень даже милой. Он подарил мне несколько цветов — дешёвых, бледных, уже чуть привядших, но цветов. Сразу взял за руку, как будто мы уже тысячу лет знакомы и тысячу лет не виделись. Спросил, не хочу ли я пойти к нему, ведь там мы можем чего-нибудь посмотреть, да и не попадаться под осуждающие взгляды прохожих. Мне казалось это логичным. Даже слишком логичным, настолько логичным, что у меня в животе что-то сжалось — но я сказал себе, что это просто волнение, просто первый раз, просто всё будет хорошо. Взрослые так делают. Они не стоят на улице под дождём, они идут домой, пьют чай, смотрят фильмы, а потом — потом то, о чём не говорят вслух. Это так по-взрослому. Так круто. Так невероятно — быть приглашённым в чужую квартиру, как будто ты не мальчик с прыщами на лбу и лишним весом, который никто не хочет обнимать, а кто-то значимый. Я согласился сразу. Даже не думая. Даже не слушая внутренний голос, который, наверное, что-то шептал — но я давно научился его не слышать, я выключил его где-то между полу- и первым годом молчания Хозяина. Через полчаса мы уже были в квартире. Он сразу показал своего смешного хорька, который нашипел на меня — маленький, злобный, с блестящими глазами. В будущем мы не подружились с ним тоже. Потому что я ревновал. У зверька было имя. А меня номер один называл просто «малыш». Без имени. Без лица. Без прошлого. Без будущего. Просто малыш — как будто я не вырос, как будто я так и остался тем, кем меня видели, как будто у меня никогда не будет имени, которое он запомнит. Но это было потом. А в том моменте я просто стоял посреди чужой комнаты, пахнущей порошком и чем-то сладким, и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, как маленькая птица, которая бьётся о прутья клетки, и мне хотелось сказать ему: «У меня есть имя, ты знаешь?» — но я промолчал, потому что малыш не должен говорить, малыш должен слушать. Я отлично помню его чистый запах. Гель для душа и мыло. Никакого пота, никакого табака, никакой горечи. Стерильно. Аптечно. Смертельно. Я думаю, он готовился к этому. Заранее. Продумывал. Репетировал перед зеркалом. Потому что руки очень ловко посадили меня на кровать, развернули экран компьютера с мультиками — яркими, цветными, неестественно весёлыми — а губы прошептали прямо в ухо, и я почувствовал его дыхание на своей шее, и мурашки побежали по позвоночнику: «Не бойся, ангел мой. Просто смотри в экран. Я сделаю тебе только приятно». Я понял всё ещё до того, как оказался в квартире. Я понял это, когда он написал: «Хорошенько вымойся. И побрейся ТАМ». Я сделал это без задней мысли. Без сопротивления. Без дрожи в пальцах, потому что мои пальцы вообще редко дрожат — они заняты делом, они привыкли выполнять приказы. Это моя роль — делать всё, чтобы быть хорошим и послушным для других. Этому меня научил Хозяин. Он бы точно гордился мной, если бы знал. Если бы видел, как мило я тогда улыбнулся и просто кивнул. Будто моё согласие вообще было необходимо. Будто кто-то собирался его спрашивать. Будто у меня был выбор где-то в другом месте, а здесь просто иллюзия выбора, просто вежливость, просто ритуал. Ни капли не дрожавшие пальцы сняли с меня футболку. Прошлись по чуть припухшему животу — я затаил дыхание, чтобы он не почувствовал, как я трясусь, чтобы он не увидел, как моя кожа покрывается гусиной. По нежно-розовым соскам — я выгнулся сам не свой. Я кинул взгляд на мерцающую экран. Мультик. Что-то про животных. Я не помню. Я хотел отдалиться от происходящего хотя бы на мгновение. Всего на одно. Чтобы не чувствовать. Чтобы не думать. Чтобы просто быть. «Какой ты драгоценный. Такой нежный, как лепесток. А что там у нас, мой послушный малыш?» — пробормотал он почти шёпотом, и его голос тек по моей коже как тёплый мёд. И стянул с меня шорты вместе с бельём. Украшенным рисунком машинок. Я вдруг увидел эти машинки — яркие, глупые, детские, те, что рисовали на трусах для первоклашек — и мне стало стыдно. Таким стыдом, который прожигает дыру в солнечном сплетении. Но он не засмеялся. Он не сказал: «Ты что, ребёнок?» Он не отвернулся. Он посмотрел на меня и сказал: «Какая красивая штучка. Ты мой хороший мальчик. Мой любимый». И я расцвёл. Боже, как же я расцвёл в этот момент. Я почувствовал, как что-то распускается у меня в груди — не пион, нет, пион был тогда, в двенадцать, а теперь это был другой цветок, более хищный, более тёмный, более голодный. Он считал меня красивым. Мою неуверенную, смущённую, раздавленную, никем не любимую душу это не могло не привести в восторг. Слова «хороший мальчик» действовали на меня лучше любого наркотика — они врезались в мозг, как гвозди, и я хотел, чтобы он забивал их снова и снова, пока от моей головы не останется одна доска. Я расслабился. Я перестал бояться. Я совсем не поддавался эмоциям страха или тревоги, потому что они просто испарились под теплом его голоса, как вода на горячей сковородке. После таких слов я вполне спокойно сам поднимал ноги, сам отодвигал гениталии по одной только просьбе. Или это уже был приказ? Я уже не различал. Разница стёрлась где-то между «пожалуйста» и «сделай», между «если тебе несложно» и «я сказал», между улыбкой и оскалом. В какой-то момент я услышал звук открывания колпачка. Между ягодиц стало мокро и склизко. А затем внутри стало чуть теснее. И ещё. И ещё. Но мой анус даже не стал спазмировать. Почему? Об этом в этой книге не будет ни слова. Ни одного. Потому что это книга о любви, а не о том, как тело учится не чувствовать, чтобы не сойти с ума. Не о том, как мышцы запоминают, что сопротивление бесполезно. Не о том, что иногда тишина внутри — это не спокойствие, а смерть души. Главное, что это его удивило. Он даже вскинул бровь — я видел это краем глаза, потому что смотрел на экран, на глупый мультик, на прыгающих зверушек, которые никогда не узнают, как пахнет чужой гель для душа. А затем он схватил меня за обе щеки, заставляя открыть рот, заставляя смотреть прямо в глаза, и его голос резанул меня острее любого скальпеля, острее любой правды, острее того, что я чувствовал внутри: «Ты уже грязный, мальчик? Маленькая шлюшка, которая успела научиться принимать мужчин?» Он на секунду замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, почти обиженное. Мурашки волнами покрыли мою кожу. Каждый оставшийся волосок встал дыбом. Я уже слышал подобный тон. Я знал точно — это разочарование. Во мне. Снова. Как всегда. Как в первый раз, когда Хозяин не ответил на звонок. Как во второй, когда он назвал меня предателем. Как в третий, когда сказал, что без него я никто. Я сделал что-то не так, хотя клялся себе, что буду идеальным, что я выученный, что я уже прошёл этот курс, что я не совершу ту же ошибку. Но я совершил. Потому что ошибка — это я. Вся моя сущность — это одна большая, жирная, непростительная ошибка. «Простите», — только и смог пискнуть я. Не голосом — чем-то более тонким, более жалким, более щенячьим. Смазанный палец второй руки вышел из меня. Он стал раздеваться. Не красавец от слова совсем. В отличие от моего Хозяина, у которого даже молчание было красивым, даже тишина имела форму. Полный. С большим животом. С не вдохновляющим пенисом — я видел такие только на картинках в интернете, и они никогда не вызывали у меня ничего, кроме любопытства. Часть его тела покрывали татуировки — драконы, черепа, какие-то надписи. Пирсинг в ушах, один на губе — металлический шарик, который поблёскивал, когда он говорил. Грубая мужская рука — не нежная, не ласковая, не Хозяина — взяла меня за ногу и потянула назад, отчего я развернулся на ягодицах, приподняв торс, и увидел свои бледные колени, которые вдруг стали чужими. После этого он так же молча повернул меня на живот, тяжело вздохнул — тяжело, как поднимают мешок с картошкой — и процедил: «На четвереньки». Я сделал так, как того хотел номер один. Поставил колени на чужую простыню, упёрся ладонями в чужое одеяло, опустил голову так, чтобы видеть экран. Только чтобы услышать возле самого уха — его дыхание, его слюна, его шепот: «Смотри мультик». Он даже не назвал меня малышом. Приставил головку к анусу. И без подготовки вошёл внутрь. Кишечник растянуло так, что я хотел закричать. Я открыл рот — и звук, который оттуда вырвался, не был похож ни на крик, ни на стон, ни на плач. Это был звук ломающегося чего-то, что уже было сломано раньше, но ему дали время срастись неправильно, и теперь ломали снова, по старой трещине. Но он вовремя накрыл мой рот ладонью — большой, горячей, пахнущей мылом. На глаза навернулись слёзы, и экран уже было плохо видно — картинка превратилась в калейдоскоп, в разноцветную кашу, в радужную рвоту, в которую я проваливался с каждым толчком. Жжение было невыносимым, даже когда он время от времени подливал смазку — я слышал звук открывающегося колпачка, чувствовал холодное прикосновение геля, и на секунду становилось легче, а потом снова тяжелее. Скорее всего, так было, потому что образовалась анальная трещина. Даже несколько. Потому что после всего в туалете я увидел, как сперма и кровь стекают по моему бедру — ярко-красное на бледно-розовом, как рисунок, который не заказал. Это продолжалось недолго. Я определил это по тому, сколько сюжета мультика я не уловил, когда чуть подуспокоился — когда боль стала фоновой, когда я научился дышать сквозь неё, когда я нашёл внутри себя ту самую комнату без окон, куда прятался в детстве. Может, пять минут. Может, десять. Может, час. Я перестал чувствовать время. Я перестал чувствовать себя. Я был просто телом, которое берут, просто ртом, который молчит, просто глазами, которые смотрят на экран, но ничего не видят, потому что видят только белый шум. Когда он кончил и вышел — я почувствовал пустоту, такую же болезненную, как наполнение — я сразу же убежал в туалет. На ватных ногах. С зажмуренными глазами. Я сел на унитаз, посмотрел вниз и увидел. Сперма. Кровь. Я хотел заплакать — но слёзы не шли. Они застряли где-то там, внутри, вместе с остатками смазки. Я быстро вернулся обратно. Не потому, что хотел. Потому что должен. Потому что если я не вернусь, он подумает, что я испугался, а я не должен пугаться, я хороший мальчик, я послушный, я не доставляю проблем. Я указал на своё бедро. На кровавое пятно, которое уже начало подсыхать. Без слов. Я понял, что открывать рот не стоит. Слова сейчас — это лишнее. Слова могут обидеть. Слова могут разрушить ту хрупкую картину, где я всё ещё «хороший мальчик». Где он всё ещё «аккуратный». Где это всё ещё «любовь». Я помню, как он посмотрел на меня. Взгляд снова стал нежным. Мягким. Будто он видит не меня — не мальчика с кровью на бедре, не мальчика с разорванным анусом, не мальчика, который только что молился — а плюшевую игрушку. Ту самую, о которой мечтал в детстве, но ему не купили. Он как-то слишком легко поднял меня — как тряпичную куклу, как мешок с костями — отнёс в ванну, поставил под тёплую воду. Встал рядом, не стесняясь своей наготы, своей полноты, своих татуировок. И стал тщательно вымывать меня. С головы до ног. С мылом. С мочалкой. Промывая всё изнутри — пальцем, потом двумя, потом снова одним — чтобы после нанести заживляющую мазь. Но перед этим он попытался войти снова — проверить, как я отреагирую, не слишком ли сильно пострадала игрушка. Правда, во второй раз мои болезненные всхлипы — те самые, которые я сдерживал, как умел — остановили его. Он смиловался. Придержал коней до следующего раза. И я почувствовал благодарность. Такую острую, такую неправильную, такую щенячью — спасибо, что не вошёл в третий раз, спасибо, что остановился, спасибо, что ты такой добрый, спасибо, что ты есть. «Хороший мальчик. Ты такой смелый, мой ангел. Не зря я приметил именно тебя.», — сказал он, усаживая меня, закутанного в полотенце, на кровать и прижимая к себе. Я чувствовал его пульс через грудную клетку — ровный, спокойный, как будто ничего не случилось, как будто он просто помог мне перейти дорогу. «Наверно, было немножко больно, мой сладкий?Ты только не сердись меня. Обещаю, в следующий раз я буду с тобой очень аккуратен. Мир, мой малыш?» И он протянул мизинец. Детский жест. Нелепый. Нежный. Смешной. Такой несоразмерный тому, что только что произошло, что у меня закружилась голова. Я обхватил его мизинец своим. И посмотрел на своё отражение в его тёмных, почти чёрных глазах. Я был там — маленький, бледный, с красными веками, с мокрыми волосами, с улыбкой. С улыбкой, которая не сходила с моего лица, даже когда внутри всё кричало. Я был красив в его глазах. Я был особенным. Я был его. Это был первый осознанный раз, когда я понял, что могу быть хорошим ещё чаще. Если буду позволять… всё. Если не буду плакать — или буду, но тихо. Если не буду жаловаться. Если не буду задавать вопросов. Если просто растворюсь в чужом желании, как таблетка аспирина в стакане воды — до полной невидимости. Тогда меня будут называть малышом. Тогда меня будут гладить по голове мокрыми после душа руками. Тогда меня будут отмывать от крови и обещать, что в следующий раз будет аккуратнее. И я верил. Конечно, я верил. Я всегда верил. Потому что не верить — значит остаться одному. А одиночества я боялся больше, чем боли. Я не злился. Я вообще не умел злиться. Я только расцветал под каждым «хороший мальчик», как цветок, который поливают кислотой, но он всё равно считает это дождём — потому что дождь есть дождь, а кислота — это просто немного другой состав, главное, что жидкость, главное, что не засуха, главное, что кто-то вообще меня поливает. Мой Хозяин был бы мной горд. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встаёт на востоке. Я стал ещё послушнее. Ещё удобнее. Ещё более пластилиновым. Ещё более пустым внутри, чтобы наполняться кем угодно. И когда я вернулся домой, я написал номеру один: «Спасибо, мне было хорошо». И я не врал. Потому что в моём мире «хорошо» выглядит именно так. С болью. С молчанием. С кровью на бедре. С обещанием, что в следующий раз будет аккуратнее. С мизинцем, который обхватывает мой мизинец, пока внутри меня ещё пульсирует чужое тело. И это — идеально. Потому что идеал — это не когда тебе не больно. Идеал — это когда ты наконец-то кому-то нужен. Даже если нужен как игрушка. Даже если после тебя моют полы. Даже если твоё имя — просто «малыш». А его позывной — «номер один». И ты знаешь, что будут «два», и «три», и «четыре». Но это будет потом. А сейчас — сейчас я мысленно лежу на чужой кровати, закутанный в чужое полотенце, и чувствую, как заживляющая мазь впитывается в мои трещины. И я улыбаюсь. Потому что трещины — это тоже красиво. Это как паутина на старом стекле. Это значит, что ты не новенький. Это значит, что тебя уже использовали. Это значит, что ты кому-то понадобился.