4. Самая долгая интрижка 18+

Номер один просуществовал в моей жизни немного-немало: с год, а может, и полтора. Я не вёл календарь. Я впитывал его, как губка впитывает грязь, и чем больше было боли, тем ярче становились воспоминания. Он забирал меня из школы — всегда с цветами, всегда с улыбкой, всегда с тем самым приторным «Привет, сладкий». Провожал до дома, целуя в макушку. Приглашал к себе снова и снова. Дарил мне всё те же бледные розы, поздравлял с праздниками, водил на прогулки и покупал все мелочи, что я хотел. Брелоки, наклейки, дешёвые шарфики — всё, что угодно, лишь бы я не смотрел на него с вопросом. Наши полгода он отметил появлением серебряного кольца. Оно идеально село на мой безымянный палец правой руки. Он даже встал на колено — прямо на мокрый асфальт набережной, под серым осенним небом. Дождь капал на его лысеющую голову, а он улыбался и смотрел мне в глаза с такой надеждой, будто я был его последним шансом на спасение. «Это чтобы ты помнил, чей ты», — сказал он. И это было так волшебно, что любые картинки насилия, которые мучали меня по ночам, уже не имели никакого смысла. Они стали просто снами. Тенями. А кольцо — настоящим. Я готов был пищать от счастья, но вместо этого попрыгал на месте, похлопал в ладоши и уставился на красивый вид набережной. Эта картинка запечатлелась моими глазами как фотоаппаратом. Запах осени, дождя, пожухлой листвы и его геля для душа — того самого, которым он пах, когда входил в меня без подготовки, и того самого, которым он пах, когда после отмывал мою кровь с простыней. Я вдыхал этот запах и улыбался. Потому что даже боль теперь имела аромат. К тому времени я уже начал довольно плохо учиться. Пропускать музыкальную школу — там пальцы должны были бегать по клавишам, а они дрожали после того, как я сжимал простыни в его квартире. Не отвечать на звонки родителей — просто игнорировать их, когда оставался у номера один дома. Он всегда кормил меня — горячий суп, макароны с сыром, иногда даже пирожное — но только после того, как я буду хорошим малышом и принесу ему много-много удовольствия. Иногда он кормил меня прямо во время процесса, зажимая мне рот куском хлеба, чтобы я не кричал слишком громко. «Тише, сладкий, соседи услышат», — шептал он, и в его голосе не было злобы, только забота. И я жевал. Глотал. Улыбался. Потому что забота — это когда тебя кормят, даже если у тебя текут слёзы. К слову, нежнее он стал ненадолго. Сначала были укусы — слабые, едва заметные, от которых я вздрагивал и тихо смеялся, думая, что это игра. Потом такие, что синяки вспыхивали всеми цветами радуги. Он прикусывал мою шею, плечи, внутреннюю сторону бёдер, и каждый раз говорил: «Ты такой вкусный, я не могу остановиться». Затем шлепки по ягодицам — сначала лёгкие, почти ласковые, потом тяжёлые, от которых кожа горела часами. Только во время самого полового акта. А потом уже он укладывал меня на живот, давал в руки плюшевых друзей — мишек с большими ушами, зайцев с глазами-бусинками — и бил наотмашь плетью-кошкой по всему телу. «Считай удары, малыш», — иногда просил он. Я считал. Один, два, три… до двадцати, до тридцати, до тех пор, пока не сбивался. Если сбивался, он начинал заново. «Ты должен быть внимательным», — объяснял он. «Это тренирует ум». Особенно его привлекали мои бёдра. Не от красоты — они были бледными, мягкими, покрытыми синяками от предыдущих раз. А от того, что после я ещё долго не мог избавиться от ощущения, что это происходит несколько дней подряд. Он бил по одному и тому же месту снова и снова, пока кожа не лопалась, а потом — по свежей ране. «Так ты быстрее привыкнешь», — говорил он. И я привыкал. Я учился не кричать. Учился дышать через рот. Учился находить ту комнату внутри себя, где нет ни боли, ни страха, только тишина и запах его геля для душа. Мне было больно сидеть — в школе я подкладывал рюкзак под ягодицы и делал вид, что у меня болит живот. Мне было больно лежать — каждое прикосновение простыни напоминало о его руке. Мне было больно смотреть людям в глаза — потому что они могли увидеть там благодарность. Сладкую, извращённую, неправильную благодарность за то, что он тратит на меня время. За то, что он вообще меня замечает. Иногда он заставлял меня благодарить его после каждого удара. «Скажи спасибо, малыш». «Спасибо», — шептал я, размазывая слёзы по щеке. «Громче». «Спасибо!» — уже почти кричал я, и он улыбался и гладил меня по голове мокрой от пота ладонью. «Хороший мальчик. Ты учишься». Я учился. Я был благодарен. За каждый удар, за каждую царапину, за каждую минуту его внимания. Потому что его внимание было единственным, что отличало меня от пустоты. Иногда он плакал. Правда. После особенно жестоких сеансов он садился на край кровати, закрывал лицо руками и всхлипывал. «Прости меня, я монстр». И я, весь в крови, с разбитыми губами, подползал к нему и обнимал. «Всё хорошо, — говорил я. — Я люблю тебя. Ты делаешь меня лучше». И он поднимал на меня мокрые глаза, целовал мои ссадины и шептал: «Ты мой ангел.». А через час снова приставлял плеть к моим бёдрам, потому что «ты так красиво терпишь, я не могу остановиться». И я снова терпел. И снова был благодарен. Сверстники всё так же гнобили меня. Всё стало ещё хуже, когда они узнали, что моя интрижка однополая и взрослая. Кто-то пустил слух — может, я сам, потому что хотел похвастаться, что меня кто-то хочет. Я думал, что меня будут уважать за это. Думал, они скажут: «Вау, у тебя есть взрослый парень, ты такой крутой». Но вместо этого они высмеивали меня. Обзывали. Шептались за спиной. Пару раз я даже получил книгой по голове во время урока обществоведения по теме брака и социальных норм. Учительница не заметила. Или сделала вид. А я сидел, сжимал серебряное кольцо на правой руке, чувствовал, как свежие шрамы под одеждой чешутся, и шептал про себя: «Они просто не понимают. Они не знают, как он меня любит. Они не видели, как он плачет после того, как сделает мне больно». Я всё глубже убеждался, что в настоящем мире мне нет места. От слова совсем. Школа — не моё. Родители — не мои. Сверстники — не мои. Моё место было в его квартире, на его постели, под его плетью, под его телом, которое пахло гелем для душа и потом. Там я был нужен. Там я был хорошим. Там меня называли ангелом. Тем временем моя социальная любовь с Хозяином становилась всё крепче — странная, нематериальная, существующая только в экране телефона и в моей голове. Я всё чаще умолял его не уходить, не оставлять меня, всё чаще говорил, что он мне нужен, что без него я пустота. А он всё чаще пропадал. Всё чаще был со мной груб — холодные сообщения, долгие паузы, короткие «отстань», «не пиши мне», «ты меня достал». Он показывал всю свою неприязнь ко мне — и я принимал её как данность, потому что неприязнь Хозяина была лучше, чем равнодушие всего остального мира. Хотя бы это было чувство. Хотя бы не ноль. Пока в конце концов он не исчез. Не просто на пару дней, а на месяцы. В круговороте этих месяцев я пытался спастись теплом номера один, но тот уже давно стал холодным как снеговик. Он перестал меня привлекать. Перестал вызывать эмоции. Его укусы стали просто болью без привкуса любви. Его плеть — просто инструментом без магии. Его «малыш» — просто словом, которое ничего не значит. Он будто был на пьедестале в моих глазах — высокий, блестящий, единственный — а потом смачно грохнулся своим жирным телом, превратившись в бифштекс. В мясо. В ничто. Я смотрел на него, когда он спал, и видел не Бога, а просто мужчину с большим животом и татуировками, которые выцвели. И мне стало скучно. И противно. И пусто. Однажды вечером, когда он в очередной раз молча указал на кровать, я почувствовал только тошноту. И отвращение. К нему. К себе. К тому, что я позволяю себя использовать, но не чувствую при этом ничего. Я посмотрел на него и понял, что он мёртв для меня. Он умер в тот момент, когда перестал быть «номером один» и стал просто мужчиной. Я не сказал ему ничего. Я просто перестал отвечать на сообщения. Сначала он писал — злой, потом умоляющий, потом снова злой. Потом тишина. Я не ответил ни разу. Или всё же дело было в том, что с сайта знакомств я не ушёл? Что я продолжал листать анкеты, когда он засыпал рядом? Что я встретил… номера два? Я не хочу врать. Да, я уже переписывался с кем-то новым, когда номер один ещё пах моей кровью. Потому что Хозяин ушёл в молчание. Потому что номер один превратился в ничто. И мне снова нужен был кто-то, кто наполнит меня смыслом. Хотя бы на время. Хотя бы до следующего раза. Хотя бы чтобы заглушить тишину. Кольцо с правой руки я снял через неделю после прекращения общения. Оно оставило зелёный след на пальце — дешёвое серебро окислилось от пота, от крови. Я смотрел на этот зелёный круг и думал: вот что остаётся от любви. Зелёный след и шрамы на бёдрах, которые никогда не заживут до конца. И воспоминания о том, как он вставал на колено на мокром асфальте. Я мог бы ненавидеть его. Но я не умею ненавидеть тех, кто дал мне хоть что-то. Даже если это «что-то» было болью. Я положил кольцо в коробочку и спрятал в ящик стола. Рядом с засушенными розами. Рядом с открытками. Я не выбросил. Я никогда ничего не выбрасываю. Потому что даже мёртвая любовь — это любовь. Даже когда она превращается в пустоту, она была чем-то живым. А живое — это всегда красиво. Даже если оно гниёт.