5. Система ценностей

Пока я всё это пишу, у меня появился только один вопрос — почему я остался добрым? Не притворно добрым. Не тем добром, которое надевают на выход, как чистую рубашку. А настоящим. Тем, которое живёт где-то под рёбрами, рядом с тем местом, где когда-то распускался пион. Каким бы грубым и наглым ни был мой поворотливый язык, насколько острым ни был бы мой ум, почему сквозь всё это я не несу реального гнева и ненависти? Меня учили, что мир делится на жертв и хищников. Я был жертвой — меня кусали, меня били, меня называли щенком и гладили по голове мокрыми после душа руками. По логике, я должен был вырасти волком. Или хотя бы шакалом. Но я вырос кем-то, кто всё ещё способен улыбнуться человеку, который сделал мне больно. Я должен был превратиться в комок яда, в змею, которая кусает всех подряд, потому что её топтали. Но я не превратился. Я остался тем, кто подползает к плачущему насильнику и гладит его по голове. Это доброта? Или это болезнь, при которой отсутствует инстинкт самосохранения? Да, люди не видят, не понимают. Они думают, что я буллю их. Что мой острый язык — это лезвие. Что я агрессор. Но на самом деле только так я могу отпустить себя, не став уязвимым и лёгким для чужих клыков. Если я буду мягким — меня сожрут. Я знаю это так же точно, как знаю, что после дождя бывает радуга. Я пробовал быть мягким. Для Хозяина — он меня выбросил. Для номера один — он превратил мои бёдра в фарш. Мягкость — это не доброта. Мягкость — это приглашение. «Кушайте меня, я не сопротивляюсь». Поэтому я надеваю колючки. Но колючки — это не злоба. Это просто доспехи из слов. А под ними — всё та же странная, неправильная, больная доброта, которая не знает, как ненавидеть. Я могу играть сладость. Могу быть таким, что от сахара сведёт скулы — приторным, липким, неестественным, как дешёвый сироп. Но только с теми, кто мне отвратителен настолько, что надо держать эту защитную счастливую маску. Блестящую белоснежными зубами. Потому что если я покажу им настоящего себя — того, кто считает удары плети и шепчет «спасибо», — они или испугаются, или воспользуются. А я не хочу, чтобы мной пользовались те, кого я не выбрал. Парадокс, да? Я разрешаю пользоваться собой тем, кого люблю. И не разрешаю тем, кто мне противен. Но люблю я почему-то тех, кто делает больно. А противны мне те, кто добр ко мне без причины. Что это за система ценностей? Где боль — это маркер искренности? Где удар — это доказательство внимания? Где ласка без синяков кажется подозрительной? Я не знаю, что это за феномен или болячка. Не знаю, есть ли такие, как я, кто понимают добро только через колкое словцо, потому что только оно и настоящее. Ласковое слово — оно как вата. Мягкое, тёплое, пушистое. Но в нём нет правды. Его можно сказать кому угодно. Его можно надеть и снять. А колкое — оно рождается из настоящего раздражения, из настоящей боли, из настоящего «я здесь, и меня сейчас тошнит от твоего присутствия». Оно не врёт. Может, я просто разучился верить в добро, которое не обжигает? Может, для меня доброта без синяков — это фальшь, которую я чую за версту? Может, мой внутренний детектор правды настроен только на частоты страдания? А может, дело в том, что как раз сгоряча только люди и говорят правду? Когда они злятся, когда они срываются, когда они бьют словом или рукой — тогда из них лезет то, что они прятали под масками вежливости. «Ты грязный». «Ты никто». «Щенок». Это правда. Это неприятная, горькая, как полынь, правда. Но она настоящая. А «я тебя люблю» — это часто просто вежливость. Способ получить что-то. Способ удержать. Способ не остаться одному. Я вырос на правде, которая бьёт. И теперь ласка кажется мне подозрительной. Если кто-то гладит меня по голове и не делает больно — я жду подвоха. Я думаю: «Что ты хочешь взамен? Когда ты ударишь?» Это паранойя? Это опыт. Это знание, которое въелось в кожу глубже, чем любые шрамы. Может, я просто сам не верю в добро, описанное в десятках сказок и мультфильмов? Где принц спасает принцессу, где дружба побеждает зло, где любовь — это розовый туман и полёт на крыльях. Я не видел такого добра. Я видел добро, которое плачет после того, как ударило. Я видел добро, которое кормит ужином, потому что совесть мучает. Я видел добро, которое дарит кольцо, чтобы заклеймить, а не чтобы осчастливить. Сказки врут. Или они про других людей. Про тех, у кого внутри не выжженная земля, а цветущий сад. У меня сад выгорел. Но на пепле почему-то растут цветы. Только они не розовые. Они чёрные. И они всё равно прекрасны. Может, я просто заранее готов к нападению? Да. Наверное. Это единственное, что я выучил хорошо. Если ты готов к удару — удар не так страшен. Если ты ждёшь предательства — предательство не удивляет. Если ты сам первый говоришь колкость — тебя не успеют ранить первым. Это не злоба. Это тактика выживания. Это способ не развалиться на части, когда кто-то очередной раз скажет «ты мне не нужен». Я выжил. Вопреки всему. Вопреки школе, вопреки сверстникам, вопреки Хозяину, вопреки номеру один, вопреки всем, кто говорил, что я ничто. И я остался добрым. Той странной, изломанной, неправильной добротой, которая прощает даже то, что прощать нельзя. Которая всё ещё способна ползти на коленях к тому, кто только что её бил. Которая всё ещё верит, что за ударом последует объятие. Которая всё ещё надеется, что в следующий раз будет аккуратнее. Я не знаю, есть ли в этом заслуга. Или болезнь. Или просто я настолько сломан, что даже ненависть не могу собрать из осколков — они слишком мелкие, они рассыпаются в пальцах, как песок. Может, я просто не умею ненавидеть. Может, ненависть требует энергии, а вся моя энергия уходит на то, чтобы просто не упасть. Может, доброта — это не выбор. Может, доброта — это единственное, что осталось, когда от тебя отрезали всё остальное. Как культя, которая всё ещё чувствует фантомные пальцы. Я чувствую фантомную любовь. К тем, кто меня уничтожал. И это самое странное, самое прекрасное, самое безумное, что во мне есть. Но знаете что? Мне нравится. Мне нравится, что я не стал злым. Потому что злые — одиноки. А я не хочу быть одиноким. Я хочу любить. Даже если любовь — это когда тебя называют щенком, а ты виляешь хвостом. Даже если любовь — это когда тебе делают больно, а ты возвращаешься. Потому что возвращаться — это тоже любовь. Ждать — это любовь. Прощать — это любовь. И я умею прощать так, как не умеет никто. Я простил Хозяина. Я простил номер один. Я прощу следующего. И следующего. И следующего. Потому что моя доброта — это не слабость. Это мой способ оставаться человеком, когда всё вокруг учит тебя быть зверем. Это моя система ценностей. Доброта через боль. Нежность через укусы. Любовь через уничтожение. Вера в людей через их способность делать мне больно и всё равно оставаться для меня кем-то. Я знаю, что это звучит как бред. Как оправдание. Как симптом. Но мне плевать. Это работает для меня. Это держит меня на плаву. Это не даёт мне провалиться в ту самую пустоту, где нет ничего — ни боли, ни радости, ни имени. А без боли нет и пиона. А без пиона нет и меня. Я не буду менять свою систему. Потому что другой я не умею. Потому что эта система — единственное, что я построил сам. Из обломков. Из синяков. Из слов, которые говорили мне «ты никто». Я взял эти слова и сделал из них фундамент. И знаете что? Фундамент из слов «ты никто» держит лучше, чем из слов «я тебя люблю». Потому что первое — правда. А второе — просто надежда. И я выбираю правду. Даже если она бьёт.