6. Руки на моей спине

В то время я уже сбился со счёта. Встречи были одноразовыми, как использованные презервативы. Но никто же не моет и не сушит их, чтобы использовать повторно, правда? Вот и я брезговал всеми этими… человекоподобными созданиями. Я просто бежал из одних рук в другие, ожидая, что меня обнимут крепче, сожмут сильнее, что кулак пройдётся наконец не по касательной, а войдёт в самое нутро, туда, где ещё осталась хоть какая-то чувствительность. Но это состоялось совсем не скоро. А пока я был просто телом, которое передают из рук в руки, как грязную посуду. Моя система ценностей дала трещину. Или не трещину — дыру. В которую я проваливался всё глубже. О нет, в тот вечер его руки были везде. Пальцы — толстые, шершавые, с твёрдыми мозолями на подушечках — облапывали моё лицо, исследовали его, как археологи исследуют древние руины: без нежности, с одним только любопытством. Я чувствовал каждую линию его отпечатков, каждую трещинку на сухой коже. Они скользили по моим скулам, по векам, по губам — сухие, горячие, чуть липкие от пота. Прорывались в глотку — грубо, настойчиво, заставляя меня давиться. Я ощущал ногти, которые царапали нёбо, и солёный привкус его кожи на языке. Зажимали мой нос — я чувствовал, как его пальцы смыкаются, как воздух перекрывается, и в лёгких начинается паника. Он даже поднимал мои веки — я чувствовал лёгкое щипание, когда его пальцы касались ресниц, и влажную прохладу открытого глаза, который не хотел смотреть. Но я снова зажимался, потому что только за веками я видел не его свинское лицо, а Дитриха. Только в чёрном небытии я проваливался туда, где слышал знакомый голос и видел глаза, взгляд которых был ни с чем несравним. Я научился этому трюку ещё с номером один. Отключать реальность. Вырезать из неё куски, как хирург вырезает раковую опухоль. И заменять их картинками из моего внутреннего кинотеатра. Там, за веками, я был не здесь. Я был там, где меня любили. Где моя боль имела смысл. Где каждый синяк был доказательством, что я кому-то нужен. Но этот — этот почему-то ломал мою защиту. Его пальцы были слишком настойчивыми, его дыхание — слишком кислым, его присутствие — слишком реальным. И когда он снова попытался заставить меня открыть глаза, я рванулся вперёд, отталкивая его, заставляя завалиться на бок. Впервые за долгое время я сопротивлялся. Не потому, что мне было страшно. А потому, что он пытался отнять у меня Дитриха. А без Дитриха я был просто куском мяса. А кусок мяса не обязан терпеть. Но этот чёртов извращенец оказался сильнее. Его ладонь обхватила моё запястье — горячая, влажная, с силой, от которой хрустнули кости. Он тянул меня за руку, за собой, перехватывал шею — я чувствовал, как его предплечье давит на горло, как пульс бьётся где-то в висках, как воздух становится жидким и тягучим. Он будто ждал, что позвонки щёлкнут надломившись. Но я точно знал, где сопротивление необходимо, а где нет. Выживание и только. Мастерство, выточенное временем. Опытом. Опытом быть жертвой, которая притворяется, что не против. Опытом быть игрушкой, которая знает, когда можно пискнуть, а когда лучше молчать. Но сегодня я молчать не хотел. — Отпусти меня, уёбище. Боже, убери свои руки. — хрипел я, уже не похожий на того самого спокойного послушного мальчишку. Во мне проснулось что-то дикое, что-то, что я прятал глубоко, потому что оно мешало быть удобным. Но сегодня я выбрал иную роль. Потому что пришёл за одним, а получил вонь пота, миазмы и удовольствие для одного — не для меня. Я пришёл за теплом, за объятием, за тем, чтобы меня хотя бы на минуту прижали к себе и сказали, что я хороший. А он хотел только смотреть. Требовать. Владеть. Не владеть — потреблять. — Мы договаривались с тобой, сучёныш. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. — шептал свин мне в ухо. Я чувствовал его дыхание — горячее, с запахом мяты и сигарет — оно обжигало кожу за ухом. Я вырывался умело, скользко, как рыба, — мои руки были влажными от пота, и я использовал это, чтобы выскальзывать из захватов. Мне удалось шмыгнуть с постели прямо на пол. На живот. Холодный, липкий пол, который пах пылью. И на четвереньках потащиться прочь. Я был похож на собаку, которую бьют, а она уползает под диван. Только я забыл, что на мне ошейник. Совсем забыл. А потом быстро вспомнил. Когда мужчина дёрнул за поводок, я почувствовал, как кожа на шее натянулась. Я повалился сначала на бок — плечо ударилось об пол, и острая боль пронзила ключицу. А второй раз — на задницу. Копчик заныл. Рука потянулась назад, к шее, пальцы нащупали холодный металл карабина — гладкий, скользкий. Я начал нервно пытаться скинуть его, но грубая рука вцепилась в мои волосы. Я почувствовал, как каждый волосок натянулся до предела, как кожа на голове заныла, как меня потянули вверх, назад, в никуда. — Ничего, сейчас будет тебе небольшой урок. Пальцы настойчиво вошли в мой рот. Я почувствовал их — толстые, солёные, с острыми краями ногтей, которые царапали нёбо и внутреннюю сторону щёк. Они проникли глубоко, так глубоко, что я ощутил, как недавно съеденная пицца — комок теста, сыра, жира — поползла вверх по пищеводу. Мерзкий привкус желчи, горький и горячий, заполнил рот. Я не мог дышать. Я не мог кашлять. Я мог только чувствовать, как его пальцы надавливают на корень языка, вызывая рвотный рефлекс снова и снова. Моё тело содрогалось, желудок сжимался, но он не убирал руку. — Вот, отлично, блюй давай, мелкая тварь. Я чувствовал, как фаланги пальцев поджались, и еда стала выходить — тёплая, жидкая, с кислым запахом. Она покрывала мою грудь, живот, пол подо мной. Я был весь грязный. Липкий. Вонючий. Глаза заполнялись слезами — не от боли, а от удушья, от отвращения, от того, что я не могу остановиться. Каждый раз, когда он надавливал внутри, меня выворачивало снова. Мне казалось, что скоро вместе с блевотиной выйдет сам желудок и пара метров кишок. Как мне повезло, что это невозможно. Как мне повезло, что моё тело всё ещё держит форму, даже когда я перестаю быть человеком. Затем рука вышла. Я услышал влажный звук — чавк — и почувствовал, как воздух ворвался в лёгкие, обжигая горло. А потом лицо резко обдало холодной водой. Я закашлялся, задышал, захлебнулся собственной слюной и остатками желчи. Вода стекала по подбородку, смешиваясь с блевотиной, капала на грудь. Теперь я больше не думал о Ди. Я не мог думать ни о чём. Образ Дитриха разлетелся на осколки, как зеркало, в которое бросили камнем. Мужчина профессионально вывел меня из транса. Он знал, что делал. Он указывал мне, где реальность и чего он хочет от меня. Только я был не согласен. Я был зол. Я был в ярости. Я был тем, кого не должно существовать. Поэтому после такой шоковой терапии я брыкался и кусался. Я вцепился в его руку — в его крепкое, потное предплечье — и сжал челюсти так, как никогда не сжимал. Мои зубы вошли в кожу. Я почувствовал её солёный вкус, почувствовал, как она лопается под давлением, как кровь — тёплая, металлическая — заполняет мой рот. Я слушал, как хрустят кости и сухожилия в моём рту — и мне нравилось. Впервые за долгое время мне нравилось причинять боль, а не принимать её. Я не хотел, чтобы у меня отбирали Ди. Я не хотел, чтобы этот свин стирал единственное светлое пятно в моём внутреннем мире. Я не хотел, но его образ становился всё бледнее, а моё тело заполнял предатель-жар. Возбуждение накатывало вместе с жестокостью и грязью, которую я буду искать в будущем всю свою оставшуюся жизнь. И это было самое страшное. Я наслаждался. Даже когда меня рвало. Даже когда меня душили. Даже когда я терял Ди. Моё тело предавало меня так же, как предавал Хозяин. Оно хотело того, от чего моя душа отворачивалась. И я не знал, кому из них верить. — Ты успокоился?! — прикрикнул свин, и я поднял на него взгляд. В его глазах не было злобы. Было что-то другое. Что-то, что я не мог прочитать. Я хотел снова что-то ляпнуть, послать его, укусить ещё раз, но физических сил не хватало. Мои челюсти болели — каждая мышца лица ныла от напряжения. Мои руки дрожали мелкой, противной дрожью. Моё тело было грязным, мокрым, униженным, и я чувствовал каждую каплю воды, стекающую по рёбрам. Поэтому только кивок. И расслабление каждой мышцы, которая до этого содрогалась в отрицании подходящего. Я сдался. Я всегда сдаюсь. Это моё главное умение. — Дыши давай, паршивец. Теперь всё грязное. Ничего, приберёшь. В себя только приди сначала. Потом мы поговорим. Я смотрел на него. В этот раз я не закрыл глаза. Я смотрел на него внимательно, и он вдруг очеловечивался. Принимал какую-то другую, более истинную форму, не затуманенную моими фантазиями. Исчез свин. Исчез монстр. Исчез враг. Остался просто мужчина. Уставший. Потный. Даже красивый. Он смотрел на меня так, будто я был не игрушкой, а проблемой, которую нужно решить. Будто я был сложным уравнением, а он не знал, с какой стороны подступиться. — Не будет потом. Я пошёл домой, отъебись. — шикнул я недовольно, понимая, что всё начинает принимать странный оборот. Мои потуги подняться закончились печально. Ноги не слушались — они были ватными, чужими. Тело отказывалось подчиняться. Я был куклой, у которой обрезали нитки. Здоровяк поднял меня на руки. Я почувствовал, как его ладони — широкие, горячие, с твёрдыми пальцами — обхватили меня под спину и под колени. Моё тело повисло, как тряпичное. Я был весь грязный — в блевотине, в слезах, в чужой слюне — и я чувствовал, как эта грязь пачкает его кожу, но он не отдёрнулся. Он вытер остатки блевотины с моей груди близлежащими салфетками — грубо, небрежно, но почему-то не отвратительно. Я чувствовал шершавую бумагу на своей коже, на сосках, на рёбрах. Тряханул ещё разочек, от чего мозги вдруг заболели — я ощутил, как моя голова мотнулась, как затылок ударился о его плечо. Его тёмные, почти чёрные глаза упёрлись в мои — я видел в них своё отражение: маленькое, бледное, мокрое — перед тем, как он резко прижал меня к себе, пряча моё лицо себе в шею. Туда, где пахло потом, табаком и остатками приятного одеколона. Я почувствовал тепло его тела — жар, исходящий от груди, от шеи, от рук, которые держали меня так крепко, что я не мог пошевелиться. Я чувствовал биение его сердца — глухое, ровное — через его кожу, через мою щеку. И это было так неожиданно, так неправильно, так… безопасно, что всё во мне сломалось. Я вдруг затрясся. Мелко, крупно, как в лихорадке. Мои плечи ходили ходуном, мои руки вцепились в его футболку — я почувствовал ткань, влажную от пота, под своими пальцами. Тело отреагировало само. Не я. Не моя воля. Не моя система ценностей. Что-то гораздо глубже, гораздо древнее, гораздо более слабое. Голос пропал — я открывал рот, но из него не выходило ничего, кроме беззвучных всхлипов. Но появились слёзы. Они текли по моим щекам, горячие, солёные, смешиваясь с остатками грязи. Они превратились в водопады и не прекращались с час или даже больше. Я плакал. Плакал от облегчения. От ужаса. От того, что меня держат. От того, что меня не бьют. От того, что меня вытирают. От того, что кто-то, кто только что делал мне больно, вдруг стал безопасным. Это не имело смысла. Это противоречило всему, что я знал о людях. Но это было. А он всё не отпускал. Я чувствовал, как его рука — тяжёлая, широкая — лежит на моей спине, между лопаток. Не гладила даже — просто лежала. Тёплая. Уверенная. А потом начала гладить. Медленно, снизу вверх, по позвоночнику. Я чувствовал каждое движение его ладони — через мокрую, грязную футболку, через кожу, через мышцы. Круговые движения. Так гладят испуганную собаку, которая только что вырвалась из драки. Так гладят ребёнка, которому приснился кошмар. Я не был ни собакой, ни ребёнком. Но я принимал это. Я принимал всё, что он давал, потому что в тот момент он давал мне единственное, что мне было нужно — присутствие. Не секс. Не боль. Не унижение. Просто тепло чужого тела и рука на спине. Я чувствовал, как моё дыхание выравнивается в такт его движениям. Как слёзы постепенно высыхают. Как тело перестаёт дрожать. Он не говорил ничего. Не требовал ничего. Просто держал. Так в моей жизни появился он. А. Я не знал тогда, что это имя будет значить для меня позже. Я не знал, что этот вечер — с блевотиной, с побоями, с ошейником — станет началом чего-то нового. Не любви. Не дружбы. Не отношений. Чего-то, для чего у меня нет названия. Может, просто передышки. Может, просто паузы между падениями. Может, очередного витка в моей бесконечной системе самоуничтожения. Но в тот момент, когда он гладил меня по спине, а я плакал у него в шее, я почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Я почувствовал, что меня не оценивают. Не проверяют. Не требуют. Просто держат. И это было так незнакомо, так пугающе, так неправильно, что я плакал ещё сильнее. Но его рука не убиралась. Она продолжала гладить. И я позволил себе утонуть в этом. Хотя бы на минуту. Хотя бы на час. Хотя бы до тех пор, пока он не скажет, что пора вставать и убирать за собой. А. Я буду вспоминать это имя. Смешивать его с грязью и нежностью. С болью и заботой. С тем, что не вписывается ни в одну из моих систем. Может, именно поэтому он останется в памяти дольше других. Не как Хозяин. Не как номер один. Как тот, кто не отпустил, когда я был на дне. Даже если он сам же меня туда и столкнул.