7. Акт I: Истинный

11 сентября. День, когда не должно было случиться абсолютно ничего. Точнее, я привычно врал самому себе, что ничего не жду, хотя внутри всё выло от голода. К тому моменту я снова был ничейным — бродячим, облезлым псом, который до судорог хотел, чтобы на него наконец-то надели ошейник. Даже если до меня его кто-то носил. Меня окончательно, с потрохами поглотила и переварила сеть. Интернет стал моей клеткой и моей свободой одновременно. Я блуждал из одной конференции в другую, из чата в чат, меняя маски, как дешёвые перчатки. В одной комнате я ложился на лопатки, скулил и строил из себя идеальную, податливую жертву. В другой — вытягивался в струнку, заглядывал в глаза и притворялся хорошим, послушным мальчиком, готовым выполнить любую команду. В третьей — брызгал ядовитой слюной, исходил мерзкой, токсичной язвой и кусал всех подряд, превентивно защищаясь от выдуманных врагов. Зачем я это делал? Да потому что на каждый из этих уродливых, калечных образов обязательно находился свой покупатель. Век живи — век лови чужой спрос. Я так отчаянно, так жалко грезил о том, чтобы меня просто заметили, чтобы меня выбрали из сотен таких же пустых профилей, что работал сразу по всем фронтам, безбожно торгуя собой по частям. Я раздавал свои субличности, как листовки у метро, надеясь, что кто-то клюнет. Я встретил Его там, где вообще не ожидал. В каком-то полумёртвом углу, откуда я уже собирался уходить, чётко и трезво понимая: ловить мне здесь абсолютно нечего. Но Он с порога, с самой первой общей миллисекунды, вылил на меня ушат чистой, неразбавленной доброты. Меня, конечно же, мгновенно передёрнуло. Мой внутренний радар, настроенный только на частоты страдания и подвоха, яростно заверещал об опасности. Я весь сжался, подобрал хвост, прижал уши и приготовился к неминуемому удару. Но руку я всё равно протянул. Мы решили сыграться, просто покрутиться в общей текстовой "грязи", примерить роли, но слишком быстро пробили дно игровой условности и перешли к какому-то пугающе близкому общению. Если эту болезненную тягу, которая душила меня по ночам, вообще можно было назвать обычным человеческим общением. Я отлично, до мельчайших деталей помню, как сказал Ему, что у меня много имён. Что каждое моё имя — это клеймо, намертво закреплённое за кем-то из ушедших Хозяев. Солгал, конечно. Но лишь немного, самую малость, чтобы казаться более сложной загадкой, чем я был на самом деле. Какая, к чёрту, разница, сколько у меня имён, если «куколка» в моем послужном списке повторялось уже дважды, а «малыш» — трижды? Никто из тех, кто до Него топтался в моей жизни, не блистал оригинальностью. Мой мир до Его появления вообще был плоским и предсказуемым, как картонная коробка: либо ты для них приторная, липкая сладость, о которую они чешут зубы, либо подвальная, кусачая гадость, которую бьют ногами. Третьего мне никогда не предлагали. Х В О С Т И К. Семь букв, вбитых с размаху прямо под дых, туда, где когда-то рос пион. И я понял, что внутри меня что-то с сухим хрустом треснуло. Кажется, это осыпался первый, самый прочный рубеж моей хвалёной, выстраданной защиты. Семь букв на экране. Семь секунд на то, чтобы осознать, что я пропал. Семь. Красивое число. Он даже написал обо мне на своей странице. Вы можете себе такое представить? Этот недоступный для остального мира человек публично, перед всеми показал, что у него кто-то есть. И этот «кто-то» — я. Ходячий кусок шрамов, ошибок и яда. Он не постыдился меня, не спрятал в подвал, а выставил напоказ, как трофей или как самую дорогую вещь. Я встретил Его 11 сентября, даже близко не подозревая, что этот человек врастёт в меня и станет неотъемлемой, живой частью моих серых, удушливых будней. Той частью, которой я — Господи, мне до сих пор страшно в этом признаться — смогу даже позвонить и услышать живой, настоящий голос в трубке. Он приручил меня через холодные экраны телефонов, наплевав на сотни километров и часовые пояса. Он заставил меня поверить, что Он здесь, совсем рядом, дышит мне прямо в затылок, держит за шкирку над пропастью и никогда не отпустит. Но верить во всё это было невыносимо, противоестественно трудно. Ведь до встречи с Ним я уже умер. И далеко не семь раз. Я погибал так часто, так грязно и так изощрённо, что напрочь забыл, каким существом мне нужно обернуться, какую маску нацепить, чтобы и Он не добил меня собственными руками, когда разглядит получше. Я был закрытым на все замки. Я скалил зубы на любое проявление тепла, видя в нём скрытый замах. И в итоге я оказался тварью. Самым обыкновенным, дешёвым предателем, который швырнул Его, оставил одного и трусливо сбежал в самый важный, самый критический момент. Я просто до смерти, до паники испугался этой новой, неведомой мне близости. Близости, от которой внутри был не привычный, родной мне шторм из боли, криков и плетей, а штиль. Абсолютная, пугающая, звенящая тишина. Я испугался этого штиля, потому что для моей искалеченной психики это казалось чем-то в корне неправильным, противоестественным, фальшивым. Моя природа, выросшая на побоях, требовала, чтобы я тонул, захлебывался рвотой и кровью, звал на помощь и ползал на коленях. Но вместо этого я оставался на поверхности, в безопасности. Потому что Он держал меня над водой за шиворот, как тонущего щенка. А я не поверил. Я слишком долго и параноидально ждал подвоха, ждал, когда пальцы сожмутся на горле, и поэтому рванулся, вырвался и уплыл на своё безопасное дно. Я ненавижу себя за этот побег. Каждой клеткой своего ничтожного тела. Я ненавижу свой трусливый, сучий, животный страх. Ненавижу это вечное, въевшееся в подкорку недоверие ко всему чистому. Ненавижу свой эгоизм, свою закрытую, колючую панцирную шкуру, о которую Он только что поранился. Ненавижу себя. И я знаю, что никогда, ни за что не смогу простить себе эту трусость. Даже если Он, по какой-то своей непонятной, больной, святой доброте, меня уже сто раз простил и забыл обиду. Мой внутренний палач никогда не подпишет мне амнистию. Эта глава, которую я пишу сквозь зубы — только самое начало истории, что я собираюсь рассказать. Это не сопливое романтическое признание из сказок, которые врут. Это моё публичное уличение себя в абсолютной, эталонной, неизлечимой слабости. Это моя горькая, как полынь, правда о том, насколько ничтожным, пустым, забитым и мёртвым я был до того самого дня, пока Он не пришёл и не назвал меня своим Хвостиком.