Часть 3. Корень зла.

Слухи в Гатчинском дворце расползались. Тихие, осторожные, они перетекали из людской в буфетную, из буфетной в коридоры, из коридоров — к лакеям, горничным, поварам. Говорили, что государь привёз из Петербурга чёрную тварь. Говорили, что тварь эта — бывший начальник Третьего отделения, тот самый граф Бенкендорф, которого все считали погибшим. Говорили, что у него чёрные глаза и чёрные вены, что он не говорит, только рычит и клацает зубами, что он спит на полу в спальне государя, свернувшись калачиком, как побитая собака. — Не бывать этому, — шепталась ключница с камердинером в буфетной. — Государь наш — венценосная особа, а рядом с ним — монстр. Чёрная немочь, она заразна. Покусает — и всё, конец. — Говорят, он его мыл, — шептал в ответ камердинер, оглядываясь. — Сам. Своими руками. Воду носил, мылил, вытирал. Как ребёнка. Или как… — он замолчал, — как зверя ручного… — Грех это, — крестилась ключница. — Грех великий. Не ровён час — сам государь заразится. И что тогда? Кому Россию оставит? К обеду слухи дошли до старшего дворецкого, а от него до флигель-адъютанта. Тот, молодой, но уже седеющий от страха, осмелился войти к государю без доклада. — Ваше Величество, — начал он, запинаясь, — люди беспокоятся. Говорят, что в Вашей спальне находится заражённый. Что Вы… что Вы подвергаете себя опасности. Мы все молимся за Вас, Ваше Величество, но… Николай поднял голову от бумаг. Глаза его красные, воспалённые от бессонницы смотрели холодно и тяжело. — Кто говорит? — спросил он тихо. Так тихо, что адъютант невольно попятился. — Люди, Ваше Величество. Слуги. Они боятся. Они не хотят… — Они не хотят ничего, — перебил Николай. — Они хотят жить. Я понимаю. Но граф Бенкендорф не опасен. Он под моей защитой. Он не тронет никого. Я отвечаю за это головой. — Ваше Величество… — Выполняйте приказы, — голос Николая стал жёстким, как сталь. — Никто не входит в мои покои без моего разрешения. Никто не приближается к графу. Еду оставляют у дверей. И ни слова о том, что здесь происходит. Никому. Если я узнаю, что слухи пошли дальше Дворца, я найду виноватых. И они пожалеют. Все. Адъютант поклонился и вышел. Николай остался один. Он сидел за столом — в своём рабочем кабинете, заваленном бумагами, картами, донесениями, которые он не читал уже несколько дней. За окном серело — раннее утро, туманное, сырое. В спальне, через две двери, спал Бенкендорф. Николай встал, прошёл в спальню, открыл дверь: осторожно, чтобы не скрипнула. Бенкендорф лежал на полу, на толстом шерстяном одеяле, которое Николай постелил ему в углу, у камина. Он спал. Но спал странно, не как человек, вытянувшись на спине или на боку, а как зверь, свернувшись, поджав колени к животу, руки под головой. Лицо его, белое, с чёрными провалами глаз, было повёрнуто к двери, к тому месту, где стоял Николай. Он дышал тяжело, прерывисто — не ровным, человеческим дыханием, а с хрипом. Иногда он вздрагивал во сне, дёргал руками, клацал зубами, будто ему снилось что-то страшное. Иногда скулил — тонко и жалобно. Николай смотрел на него и сердце сжималось. Это был Бенкендорф. И не Бенкендорф. То же тело, та же стать, та же линия скул и тот же прямой нос. Но в том, как он лежал, как дышал, как вздрагивал, было что-то чужое — звериное, тёмное… Николай сел на край кровати: своей, огромной, дубовой, с резными столбиками. Снял сапоги, расстегнул сюртук. Усталость навалилась на него, тяжёлая, липкая, невыносимая. Он не спал уже больше суток — с тех пор, как Бенкендорф появился в дверях его спальни. И теперь, когда чёрный наконец уснул, он позволил себе прилечь. Не раздеваясь. Не укрываясь. Просто — прилёг на край кровати, положив голову на подушку, и закрыл глаза. Он не заметил, как уснул. Провалился в темноту: чёрную, густую, без снов. Или со снами, но он не запомнил их. А когда открыл глаза — увидел лицо Бенкендорфа в двух сантиметрах от своего. Он вскрикнул. Негромко, скорее выдохнул, но сердце его подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Чёрные глаза смотрели на него: пустые, страшные, но не голодные. Не злые. Другие. Внимательные. Изучающие. — Сашенька, — выдохнул Николай, прижимая руку к груди. — Сашенька, что ж ты так пугаешь… Я думал… я думал, ты напасть хочешь… Бенкендорф не ответил. Он не мог. Он только смотрел и в его чёрных глазах, на самом дне, мерцало что-то. Николай не знал. Он знал только, что Бенкендорф стоял на четвереньках на кровати — нелепо, неуклюже, как большая собака, — и смотрел на него. Рассматривал. Изучал каждую чёрточку лица. — Ты что, всю ночь не спал? — спросил Николай, приподнимаясь на локтях. — Или проснулся и пришёл смотреть на меня? Бенкендорф моргнул. Медленно, тяжело, будто веки были налиты свинцом. Потом отодвинулся на полшага, не больше, — и сел на край кровати. Спина его была прямой, руки — на коленях, в перчатках, которые Николай надел на него вечером. Он смотрел на государя и ждал. — Что? — спросил Николай. — Ты что-то хочешь сказать? Или показать? Бенкендорф покачал головой. Потом вдруг протянул руку — медленно, осторожно, — и коснулся перчаткой щеки Николая. Провёл по скуле, по губе, по подбородку — изучающе, нежно, будто пытался запомнить каждую линию. Николай замер. Не дышал. Боялся спугнуть. — Ты меня узнаёшь? — прошептал он. Бенкендорф кивнул. Один раз. Коротко. — Ты помнишь, кто я? Кивок. — Ты помнишь, как мы… — Николай запнулся. — Как мы были вместе? До этого? До чёрной немочи? Бенкендорф замер. В его глазах вновь мелькнуло что-то. Боль. Сожаление. И — снова кивок. Медленный, тяжёлый, будто каждое движение давалось ему с трудом. Николай протянул руку, взял его за перчатку — осторожно, чтобы не пораниться, — и прижал к своей груди. — Ты здесь, — сказал он. — Ты ещё здесь, Сашенька. Я знаю. Я чувствую. И я не отпущу тебя. Никогда… Бенкендорф смотрел на него и вдруг издал звук. Не рык, не стон — что-то среднее. Похожее на «м-м-м-м» — тихое, почти ласковое. Через время Николай накормил Бенкендорфа сам. Еда стояла в коридоре — поднос с кашей, мясом, хлебом, молоком. Слуги оставляли её у дверей и убегали — крестились, шептали молитвы, боялись даже смотреть в сторону государевых покоев. Николай заносил поднос в спальню, ставил на стол и садился напротив Бенкендорфа. — Ешь, — говорил он, показывая на ложку. Бенкендорф смотрел на еду, слюна текла у него изо рта. Голод поднимался изнутри — чёрный, всепожирающий, сильнее разума, сильнее памяти. Он хватал ложку. Подносил ко рту. Мимо. Рычал от злости. — Тихо, — говорил Николай. — Тише, Сашенька… Он брал ложку из рук Бенкендорфа, тот рычал испуганно. Николай не отнимал. Он зачерпывал кашу и подносил к губам чёрного. — Ешь, — говорил он. — Давай. Бенкендорф открывал рот. Жевал. Глотал. Смотрел на Николая — и в его чёрных глазах, сквозь пустоту, пробивалось что-то. Благодарность? Николай не знал. Он знал только, что Бенкендорф ест. Что он не нападает. Что он слушается. После еды Николай дал ему воды. Бенкендорф пил жадно, захлёбываясь, капая на жилет, на сюртук. Но пил. И смотрел. И ждал. — Теперь спать, — сказал Николай, показывая на одеяло в углу. Бенкендорф посмотрел на одеяло, потом на Николая. Не хотел. Или боялся. Или не понимал. — Спать, — повторил Николай. — Я здесь. Я никуда не уйду. Отдыхай. Бенкендорф покачал головой. Подошёл к кровати — к той, на которой спал Николай, — и лёг на пол у изголовья. Снова свернулся, поджал колени к животу, положил руки под голову. И закрыл глаза. — Спи, — прошептал Николай. — Спи, Сашенька. Я здесь. Я рядом. Я не брошу тебя. Он лёг на кровать — поверх одеяла, не раздеваясь, — и закрыл глаза. Но не спал. Смотрел в потолок, слушал дыхание Бенкендорфа — тяжёлое, прерывистое, с хрипом и присвистом. И думал о том, что будет завтра. И боялся. И надеялся. Николай проснулся от тишины. Сначала он не понял, что его разбудило. Не звук, не движение — тишина. Слишком глубокая, слишком плотная, какой не бывает в старом дворце, где всегда скрипят половицы, шепчутся стены, дышит ветер. Он открыл глаза и увидел Бенкендорфа. Чёрный стоял посреди комнаты. Не на четвереньках, на двух ногах, выпрямившись во весь рост, и смотрел на Николая. Но взгляд его был другим. Не тем, вчерашним — изучающим, почти нежным. Пустым. Совсем пустым. — Саша? — позвал Николай, садясь на постели. — Сашенька, что случилось? Бенкендорф не ответил. Он смотрел и не видел. Чёрные глаза его были открыты, но в них не было ни узнавания, ни понимания, ни даже голода. Только пустота. Абсолютная, полная. — Александр Христофорович? — Николай встал, протянул руку. — Ты меня слышишь? Бенкендорф отшатнулся. Резко, по-звериному — не от страха, от инстинкта. Он пригнул голову, расставил ноги, вытянул руки вперёд: поза защиты. Или атаки. Из горла его вырвалось низкое, гортанное рычание — не предупреждающее, нет. Глухое и бессмысленное. — Р-р-р-р-р… — Саша, — Николай сделал шаг вперёд, сердце забилось где-то в горле. — Саша, это я. Николай. Ты меня не узнаёшь?.. Бенкендорф попятился. Ударился спиной о стену, дёрнулся, заметался по комнате, как зверь в клетке. Он скидывал всё на своём пути: стул, подсвечник, книги с этажерки. Не целенаправленно, не со злостью — просто потому, что не видел, не понимал, не контролировал. — Р-р-р-р-а-а-а-а! — рычал он, мечась от стены к стене. — Саша, остановись! — закричал Николай, бросаясь к нему. — Ты всё разобьёшь! Ты поранишься! Он схватил Бенкендорфа за плечи — чёрный вырвался, дёрнулся, отшвырнул его. Николай упал на пол, ударился локтем, но не почувствовал боли. Он смотрел на Бенкендорфа, на его чёрные глаза, в которых не было ничего, и понимал: его нет. Тот, кто смотрел на него вчера, кто кивал, кто плакал исчез. Осталась только тварь. — Саша, — прошептал он, поднимаясь. — Саша, ты там внутри, ну услышь же! Услышь меня! Я здесь! Я с тобой! Я люблю тебя! Бенкендорф замер. На секунду — на одну, короткую, как вздох. В его чёрных глазах мелькнуло что-то — искра, тень, надежда. И погасла. Он снова зарычал, заметался, скинул со стола чернильницу — чернила разлились по ковру маслянистой лужей. — Р-р-р-р-р! Николай стоял посреди комнаты, смотрел на него и не знал, что делать. Не мог ударить. Не мог остановить. Не мог помочь. Он только говорил, тихо, спокойно, как с испуганным зверем: — Саша, тише. Тише, Сашенька. Всё хорошо. Я не сделаю тебе больно. Я не причиню тебе вреда. Ты в безопасности. Мы в безопасности. Просто успокойся. Пожалуйста. Успокойся… Бенкендорф метался. Рычал. Клацал зубами. Скидывал всё — вазы, книги, подсвечники. Он не нападал на Николая — не бросался, не пытался укусить. Он просто не узнавал. Не видел. Был где-то далеко, в черноте, из которой нет возврата. А Николай стоял и смотрел, сжимая кулаки. — Сашенька, — шептал он. — Сашенька, вернись. Пожалуйста. Вернись. Но Бенкендорф не возвращался.

***

У Жуковского было не лучше. Пушкин проснулся с первыми петухами: не потому, что услышал их, а потому, что чернота внутри него не знала сна. Он лежал на полу в кабинете Жуковского, на старом, вытертом ковре, и смотрел в потолок чёрными, пустыми глазами. Не двигался. Не дышал почти. Только иногда моргал. Жуковский сидел в кресле напротив, смотрел на него и ждал. Ждал, когда приедет Данзас. Ждал, когда Пушкин очнётся — откроет глаза, посмотрит на него, узнает. Ждал чуда. Чудо не пришло. Данзас приехал к полудню: запылённый, взволнованный, с перекошенным от страха лицом. Он вбежал в дом, не раздеваясь, бросился в кабинет и замер на пороге. — Василий Андреевич… — прошептал он, глядя на чёрную фигуру на ковре. — Это… правда? Это он?.. — Он, — сказал Жуковский, поднимаясь. — Это Пушкин, Константин Карлович. Это Александр Сергеевич. Только… он не говорит. Не понимает. Или понимает, но не всегда. Вчера он кивал. Сегодня — нет. Данзас медленно подошёл к чёрному. Опустился на колени. Посмотрел в чёрные глаза и содрогнулся. — Саша, — сказал он тихо. — Саша, это я. Данзас. Константин. Твой друг. Ты помнишь меня? Пушкин не ответил. Не кивнул. Не моргнул. Он лежал на ковре, глядя в потолок, и не видел ни Данзаса, ни Жуковского, ни этого мира. — Саша, — повторил Данзас, беря его за руку, через перчатку, осторожно. — Саша, брат мой, ну посмотри на меня. Ну узнай же. Я приехал за тобой. Я не брошу тебя. Мы вылечим тебя. Мы найдём способ. Только не уходи. Не исчезай. Пожалуйста. Пушкин дёрнулся. Отшатнулся. Глаза его — чёрные, пустые — вдруг наполнились чем-то. Страхом? Злобой? Не узнаванием. — Р-р-р-р-р… — зарычал он, отползая к стене. — Саша… — Не подходите! — крикнул Жуковский, хватая Данзаса за плечо. — Не подходите к нему! Он не узнаёт! Он может напасть! — Он не нападёт, — сказал Данзас, не оборачиваясь. — Это Сашка. Он не нападёт на друга. Он снова протянул руку, Пушкин зарычал громче. Вскочил на ноги резко, заметался по комнате. Схватил со стола подсвечник, швырнул в стену. Опрокинул стул. Скинул книги. — Р-р-р-р-а-а-а-а-а! — Саша! — закричал Данзас, бросаясь к нему. — Саша, остановись! Пушкин не слушал. Он метался по кабинету, как зверь в клетке, — скидывал, ломал, крушил. Шкаф упал на бок, разбив стекло. Картина слетела со стены. Червонец рассыпался по полу, и Пушкин наступил на осколки — но не почувствовал боли. Он ничего не чувствовал. Только рычал. Жуковский и Данзас стояли в углу, прижавшись друг к другу, и смотрели. Не могли остановить. Не могли помочь. Не могли достучаться. — Что с ним? — крикнул Данзас, перекрывая рык. — Почему он не узнаёт? Вчера же узнавал! — Не знаю! — ответил Жуковский. — Чёрная немочь… она приходит и уходит. Иногда просветление, иногда — тьма. Сегодня — тьма. Пушкин замер посреди комнаты. Тяжело дышал — с хрипом, с присвистом. Чёрные глаза его смотрели на Жуковского и Данзаса — и не видели. Не узнавали. — Ш-ш-ш-ш… — зашипел он, скаля зубы. — Саша, — Данзас сделал шаг вперёд, подняв руки ладонями вперёд. — Саша, мы не враги. Мы друзья. Твои друзья. Ты помнишь? Лицей? Петербург? Стихи? Пушкин замер. Искра. Тень. Воспоминание. — Саша… — прошептал Данзас. Но искра погасла. Пушкин снова зарычал, развернулся и бросился вон из кабинета. В коридоре он опрокинул вешалку, сбил со стены зеркало — оно разлетелось вдребезги, осколки посыпались на пол, и скрылся в кухне. Оттуда донёсся грохот — посуда, кастрюли, сковородки. Матрёна закричала — тонко, испуганно, — и выбежала вон, крестясь и причитая. — Господи, спаси и сохрани! Демон! Чёрный демон! Всё разнёс! Всё побил! Жуковский и Данзас выбежали в коридор. Посмотрели на разбитое зеркало, на опрокинутую вешалку, на осколки, которые хрустели под ногами. Из кухни доносился рык. — Что делать? — спросил Данзас. — Как его успокоить? — Не знаю, — ответил Жуковский. — Не знаю, Константин Карлович. Я ничего не знаю! Они стояли в коридоре, слушали, как Пушкин крушит кухню, и не могли ничего сделать. Только ждали. Когда он устанет. Когда чернота отступит. Когда снова мелькнёт искра. Но искра не мелькала. Вечером, когда Пушкин наконец затих — лёг на пол в разгромленной кухне, свернулся и закрыл глаза, — Жуковский принял решение. — Мы везём его в Гатчину, — сказал он Данзасу. — К государю. К Бенкендорфу. Они вместе были в лесу. Вместе шли. Может быть, они помогут друг другу. Может быть, вместе им будет легче. — А если нет? — спросил Данзас. — Если они оба — чёрные? Если они нападут друг на друга? Или на государя? — Тогда мы будем там, — сказал Жуковский. — И будем делать то, что должны. Они уложили Пушкина в карету: с трудом, потому что он не понимал, не слушался, рычал и вырывался. Данзас держал его за плечи, Жуковский — за ноги. Пушкин клацал зубами, шипел, пытался укусить, но перчатки — те самые, кожаные, которые Жуковский надел на него утром спасали. — Тише, Саша, — говорил Данзас, прижимая его к сиденью. — Тише, брат. Мы едем к государю. К Бенкендорфу. Ты помнишь Бенкендорфа? Вы вместе шли. Он ждёт тебя. Пушкин замер. На секунду — на одну, короткую, в его чёрных глазах мелькнуло что-то. Узнавание? Данзас не понял. Но Пушкин перестал вырываться. Позволил усадить себя. Позволил пристегнуть ремнём, чтобы не упал на поворотах. — Едем, — сказал Жуковский кучеру. — В Гатчину. К Императору. Живо. Карета тронулась.

***

Николай встретил их на крыльце — бледный, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами. Он не спал с тех пор, как Бенкендорф впал в чёрное бешенство. Чёрный метался по спальне несколько часов, потом затих — лёг на пол, свернулся и заснул. Или не заснул — просто перестал двигаться. Николай сидел рядом с ним на корточках, смотрел на его лицо — белое, с чёрными провалами глаз, — и ждал. Ждал, когда он проснётся. Ждал чуда. Чудо не пришло. Приехали Жуковский и Данзас. — Ваше Величество, — сказал Жуковский, выходя из кареты. — Мы привезли Александра Сергеевича. Он… он в плохом состоянии. Не узнаёт. Не говорит. Мечется. Но мы надеемся… — Я понимаю, — перебил Николай. — У меня то же самое. Бенкендорф сегодня утром перестал меня узнавать. Метался. Крушил всё. Потом затих. Спит. Или не спит, не пойму. Они помогли Пушкину выйти из кареты. Чёрный стоял, покачиваясь, и смотрел на дворец — чёрными, пустыми глазами. Не узнавал. Не понимал. Только ноздри его раздувались, втягивая запахи — старые камни, сырую землю, живых людей. — Александр Сергеевич, — сказал Николай, подходя к нему. — Я ваш Император. Николай Павлович Романов. Вы меня помните? Пушкин повернул голову. Чёрные глаза уставились на Императора и не увидели. Ни страха, ни почтения, ни узнавания. Только пустота. — Р-р-р-р… — зарычал он, отступая на шаг. — Он не узнаёт, — сказал Данзас. — Никого не узнаёт. Ни меня, ни Жуковского. Даже не слышит. Николай вздохнул. Повернулся к дверям — и в этот момент из дворца выскочил Бенкендорф. Он был в разорванной рубашке, ту, которую надел Николай, он содрал в припадке бешенства. Перчатки висели на руках, расстёгнутые, болтались. Глаза — бешеные — смотрели на Пушкина. На чужого. На врага. На такого же, как он сам. — Р-р-р-р-а-а-а-а-а! — зарычал Бенкендорф, вставая в позу, пригнув голову, расставив ноги, вытянув руки. Пушкин ответил — тем же рыком, тем же движением. Два чёрных зверя стояли друг напротив друга — на крыльце дворца, под серым, осенним небом, — и шипели, клацали зубами, мерили друг друга взглядом. — Отойдите, — сказал Николай, отступая. — Отойдите все. Не мешайте им. Жуковский, Данзас и слуги, которые выбежали на шум, отступили к стенам. Смотрели, затаив дыхание. Бенкендорф сделал шаг вперёд. Пушкин назад. Потом наоборот: Пушкин шагнул, Бенкендорф отступил. Они обходили друг друга, медленно, осторожно. Ноздри их раздувались: они нюхали, изучали, запоминали запах. — М-м-м-м… — промычал Бенкендорф, наклоняя голову. — Ш-ш-ш-ш… — зашипел Пушкин, скаля зубы. Они обнюхали друг друга — плечи, шеи, лица. И вдруг — одновременно — отпрянули. — Р-р-р-р? — вопросительно рыкнул Бенкендорф. — Р-р-р-р, — утвердительно ответил Пушкин. Они поняли друг друга. Или не поняли, но что-то передали. Что-то такое, чего не могли понять люди. Бенкендорф развернулся и подошёл к Жуковскому и Данзасу. Остановился в шаге — и уставился на них чёрными, пустыми глазами. Нюхал. Изучал. Потом вдруг протянул руку — медленно, осторожно, — и коснулся перчаткой их плеч. — Он нас изучает, — прошептал Данзас. — Как новых… я не знаю… в стае что ли… — подхватил Василий Андреевич. Пушкин в это время подошёл к Николаю. Встал слишком близко — почти вплотную, так, что Император почувствовал его дыхание — горячее и сладковатое. Чёрные глаза смотрели на Николая, не узнавая, но изучая. Пальцы в перчатках дёргались. — Александр Сергеевич, — тихо сказал Николай. — Александр Сергеевич, это я. Николай Павлович… Вы меня не бойтесь. Пушкин не ответил. Только смотрел — и нюхал. И дышал — тяжело, прерывисто. Бенкендорф, заметив, что Пушкин подошёл слишком близко к Николаю, резко развернулся. Из его горла вырвался низкий, предупреждающий рык — громкий, яростный, как у пса, который охраняет свою территорию. — Р-р-р-р-р-р! — Ишь ты, ревнует, — усмехнулся Жуковский сквозь горечь. Пушкин отпрянул. Зашипел: обиженно, испуганно. Но не отступил. Смотрел на Бенкендорфа, его чёрные глаза сузились. — Ш-ш-ш-ш-ш! — Не ссорьтесь, — сказал Николай, поднимая руки. — Не ссорьтесь, ради Бога. Вы же друзья. Вы вместе шли. Вы помогали друг другу. Помните?.. Они не помнили. Или помнили, но не могли остановиться. Звериное брало верх. Чужаки опасны. Свои опасны. Все опасны. Бенкендорф сделал шаг к Пушкину. Пушкин — шаг навстречу. Они сцепились — не в драке, нет. Клацали зубами — друг у друга перед лицом, но не кусали. Шипели. Рычали. Обнюхивали. Толкались плечами, как два козла на мосту. — Р-р-р-р-а-а-а! — Ш-ш-ш-ш-ш-ш! А потом — рванули. Они бросились в разные стороны и начали крушить всё, что попадалось на пути. Бенкендорф снёс садовую скамейку — доски треснули, разлетелись в щепки. Пушкин вырвал из земли декоративный куст — комья земли полетели во все стороны. Они метались по двору. И видели только врагов — везде, во всём, в каждом камне, в каждом дереве, в каждом человеке, который смотрел на них с ужасом. — Остановите их! — крикнул Данзас, бросаясь вперёд. — Не подходите! — закричал Николай, хватая его за руку. — Они не понимают! Они могут вас убить! — Но они разрушат всё! — крикнул Жуковский. — И себя! И нас! Они стояли, смотрели — и ничего не могли сделать. Бенкендорф опрокинул бочку с дождевой водой — вода разлилась по брусчатке, смешиваясь с грязью и кровью из порезанных рук. Пушкин выбил окно в нижнем этаже — стекло разлетелось вдребезги, посыпалось на землю, зазвенело. — Саша, остановись! — закричал Николай. — Сашка, Пушкин! — закричал Данзас. — Остановись! Мы здесь! Мы с тобой! Мы не враги! Пушкин замер. На секунду — на одну, короткую, — его чёрные глаза моргнули. Он посмотрел на Данзаса. — Саша… — прошептал Данзас, протягивая руку. Но Пушкин уже отвернулся. Снова зарычал. Снова бросился крушить. Бенкендорф тем временем сорвал с петель дверь в оранжерею — старую, дубовую, окованную железом. Дверь упала с грохотом, подняв облако пыли. Он ворвался в оранжерею — и оттуда донёсся звон разбиваемых горшков, треск ломаемых стеблей, хруст стекла. — Господи, — прошептал Жуковский, закрывая лицо руками. — Господи, что же это такое… Николай бросился в оранжерею. Не думая, не боясь — просто не мог больше стоять и смотреть. Вбежал внутрь и увидел Бенкендорфа, который стоял посреди разгрома, тяжело дыша, и смотрел на него чёрными, бешеными глазами. — Саша, — сказал Николай, подходя к нему. — Саша, это я. Николай. Ты меня узнаёшь? Бенкендорф зарычал, но не напал. Стоял, покачиваясь, и смотрел. Николай шагнул ближе, протянул руку — и Бенкендорф, вместо того чтобы укусить, вдруг уткнулся лицом в его плечо. И заскулил. — Сашенька, — прошептал Николай, обнимая его. — Сашенька, мой хороший… Я здесь. Я с тобой. Я не отпущу тебя… Они стояли в разгромленной оранжерее. А снаружи, во дворе, Пушкин вдруг затих. Остановился посреди разбитых горшков и сломанных веток. Посмотрел на свои руки — в перчатках, грязных, мокрых. Посмотрел на Данзаса, который стоял в двух шагах, бледный, с мокрыми от слёз глазами. И вдруг пошатнулся. — Сашка! — крикнул Данзас, бросаясь к нему. Пушкин упал. Не как зверь, не как человек, как кукла, у которой оборвали нитки. Он рухнул на колени, потом на бок, потом замер. Глаза его были открыты — чёрные, пустые, — но он не двигался. Только дышал — тяжело, прерывисто. — Сашка, — Данзас опустился на колени рядом с ним, взял его за руку — через перчатку, осторожно. — Саша, брат, ты здесь? Ты вернулся? Пушкин не ответил. Не кивнул. Не моргнул. Он лежал на земле, среди осколков и грязи, и смотрел в небо — чёрными, пустыми глазами. И не видел ничего. В оранжерее Бенкендорф тоже упал. Прямо в объятия Николая: обмяк и затих. Николай едва удержал его на ногах, опустил на пол, прижал к себе. — Саша, — шептал он, гладя его по голове. — Саша, что с тобой? Что с вами обоими? Бенкендорф не отвечал. Он лежал, тяжело дышал, и его чёрные глаза смотрели в потолок оранжереи — пустые, страшные, невидящие. Они упали одновременно — два чёрных зверя, два человека, два друга. Упали и затихли. Дышали тяжело, но не двигались. Как будто чернота внутри них устала. Как будто борьба отняла все силы. Как будто они решили — на время — сдаться. Жуковский и Данзас переглянулись. — Что это было? — спросил Данзас. — Не знаю, — ответил Жуковский. — Но кажется, они… просто устали. И заснули… Николай вышел из оранжереи, волоча бесчувственного Бенкендорфа. Отнёс его в спальню, положил на постель — свою, императорскую, — укрыл одеялом. Сел рядом, взял за руку — через перчатку и заплакал. — Сашенька, — прошептал он. — Сашенька, вернись. Пожалуйста. Вернись. Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя. Россия не вынесет. Я не вынесу. Внизу, в гостиной, где уложили Пушкина на диван, Данзас сидел на корточках и смотрел на чёрное, неподвижное лицо. — Саша, — говорил он тихо. — Саша. Ты слышишь меня? Ты там? Вернись. Мы ждём. Я жду. Жуковский ждёт. Государь ждёт. Россия ждёт. Вернись, Саша. Пожалуйста. Вернись. Пушкин не отвечал. Только дышал — тяжело, прерывисто, с хрипом. И чёрные глаза его смотрели в потолок. А Жуковский стоял у окна, смотрел на серое, осеннее небо и молился. Обоим. О всех. — Господи, — шептал он. — Господи, спаси их. Верни их. Дай им силы бороться. Дай нам сил не отчаиваться. Дай нам веру. Надежду. Любовь. За окном темнело. Ночь спускалась на Гатчину — чёрная, холодная, беззвёздная. Но в доме горели свечи. И люди ждали. И надеялись.

***

Граница, которую люди называли Европой, перестала существовать. Не в том смысле, что стёрли столбы и сняли шлагбаумы — нет, границы остались на картах, на бумагах, в памяти стариков. Но люди, которые должны были их охранять, либо умерли, либо разбежались, либо сами стали теми, от кого охраняли. Таможни опустели. Крепости стояли с распахнутыми воротами, ветер гулял по внутренним дворам, поднимая сухие листья и забытые бумаги. В бумагах этих были указы, приказы, предписания — никто уже не помнил, что в них написано. Да и кто бы стал читать? На западе, там, где когда-то шумели ярмарки, звонили колокола, спорили философы теперь была тишина. Не та тишина, которая бывает в поле зимой, когда снег укрывает землю и всё замирает в ожидании весны. Другая. Мёртвая. Такая, от которой звенит в ушах и хочется кричать, чтобы услышать хоть что-то, кроме собственного дыхания. Города, которые ещё месяц назад держались — Париж, Вена, Берлин, — пали один за другим. Не от штурма, не от бомбардировки, не от голода. Они просто… перестали быть городами. Люди уходили кто куда. На восток, на юг, в горы, в леса, в море. Кто-то строил баррикады из мебели и сжигал дома вместе с собой, чтобы не достаться чёрным. Кто-то запирался в церквях и молился — днями, неделями, пока не умирал от жажды. Кто-то шёл на запад, туда, где, говорили, ещё есть жизнь, и пропадал. Исчезал. Становился частью той самой черноты, от которой бежал. В лесах, на просёлочных дорогах, в брошенных деревнях бродили они. Чёрные. Твари. Те, у кого глаза стали как две бездны. Они не спали. Не отдыхали. Не разговаривали. Только двигались — медленно, неуклюже, иногда часами стоя на одном месте, иногда бросаясь за живым запахом за многие вёрсты. Их были тысячи. Десятки тысяч. Может быть, сотни. И никто не знал, откуда они пришли. Болезнь — если это была болезнь — проявлялась одинаково во всех концах Европы, словно кто-то разом распахнул ворота ада и выпустил тьму на волю. Сначала слабость. Человек ложился и уже не вставал. Глаза мутнели, радужка таяла, уступая место белку. А потом и белок начинал наливаться чернотой — медленно, необратимо. Словно кто-то лил чернила в стакан с водой. Потом пустота. Человек вставал, но это был уже не человек. Разум угасал, уступая место звериному, голодному. Такие твари кусали, рвали, убивали и не чувствовали ни боли, ни страха. Они становились дикими. Бешеными. Но не в том смысле, в каком бешенство поражает собак или волков. Собака, заболев бешенством, теряет страх перед человеком, но она остаётся собакой — у неё есть инстинкты, есть тело, есть боль. Чёрные же теряли всё. У них не оставалось даже инстинкта самосохранения. Они не боялись огня, не боялись высоты, не боялись смерти. Только голод. Бесконечный, всепожирающий голод, который не утолялся ничем. Иногда — не всегда, но иногда — в этих тварях просыпалось что-то человеческое. На минуту, на две, на секунду. Они смотрели на свои руки, на свои лица в зеркалах (если зеркала сохранились), и понимали. Понимали, что стали чудовищами. И тогда они кричали. Или плакали. Или — если успевали — убивали себя. Закалывались ножом, вешались на ремне, бросались в реку. Но чаще — не успевали. Чернота возвращалась, и они снова становились пустыми, голодными, страшными. Они передавали заразу через укус, через царапину, через любую ранку, куда попадала их слюна или кровь. Достаточно было одной ссадины — и через несколько часов новый человек начинал чувствовать слабость, а потом пустоту. Глаза его наливались чернотой, и он пополнял армию тех, кто бродил по дорогам Европы. Но были и те, кто не нападал. Те, кто бежал. Бежал от людей, от городов, от света. В леса, в болота, в горы. Бежал, потому что понимал, пусть смутно, пусть обрывками, что становится чудовищем. И не хотел убивать. Не хотел кусать. Не хотел превращать других в таких же, как он. Они прятались в подвалах, в пещерах, в заброшенных шахтах. Сидели там, сжавшись в комок, и ждали. Ждали конца. Или чуда. Или смерти. Они умирали, когда их закалывали штыком, простреливали голову, сжигали дотла. Но убить чёрного было трудно: он не чувствовал боли, не отступал, не боялся. Только падал, когда разрушали мозг или перерезали позвоночник. Иногда они умирали сами, от голода, если долго не находили пищи. Но голод у них был такой, что они могли есть всё: сырое мясо, падаль, даже землю. И всё равно умирали. Потому что чернота, которая жила в них, пожирала их изнутри быстрее, чем они могли насытиться. Откуда это пришло? Никто не знал. В Париже, в Королевской академии наук, три недели спорили о том, что это — новый вид чумы, мутировавший в лабораториях алхимиков, или результат астрономического явления — кометы, которая пролетела над Европой прошлой весной и оставила после себя ядовитый хвост. Потом академия закрылась — профессора разбежались, кто куда, а двое остались и заперлись в подвале с книгами. Говорят, они нашли что-то в древних манускриптах — о чёрной немочи, которая уже приходила на землю тысячу лет назад, в те времена, когда люди молились не Христу, а старым богам. Говорят, они вывели формулу — заклинание, которое может остановить заразу. Говорят, они сожгли свои записи, потому что поняли: остановить нельзя. Можно только переждать. Или умереть. В Вене, в университете, медики резали трупы чёрных, искали в крови, в лимфе, в мозгу: не нашли ничего. Ни бактерий, ни вирусов, ни ядов. Кровь была чёрной — не от болезни, от недостатка кислорода? Но в ней не было ничего чужеродного. Тела были мертвы — и не мертвы одновременно. Сердце билось, кровь текла, лёгкие дышали. Но разума не было. Будто кто-то вынул душу, а тело оставил. В Берлине, в тайном архиве прусских королей, нашли старую рукопись — на латыни, с печатями Тевтонского ордена. В ней говорилось о проклятии, которое наложил на эти земли языческий жрец, убитый рыцарями в тринадцатом веке. Проклятие должно было проснуться через пятьсот лет — и обратить убийц в бессмысленных, голодных тварей. Пятьсот лет прошло. Проклятие проснулось. Но рыцарей давно не было — были другие люди. Другие грехи. Другие убийства. И никто не знал, правда ли это. Или легенда. Или сказка, которую придумали, чтобы объяснить то, что нельзя объяснить. Чёрная немочь не была вирусом. Не была бактерией. Не была грибком или паразитом. Она была чем-то другим — духовным, потусторонним, не поддающимся измерению и лечению. Те, кто заболевал, чувствовали это сразу. Не просто слабость — пустоту. Будто из груди вынимали что-то тёплое, живое, светлое. Будто душу выскребали ложкой. Оставалась только оболочка. Тонкая, хрупкая, но двигающаяся. И в этой оболочке просыпался голод — не телесный, нет. Духовный. Голод по жизни, по теплу, по свету, который они больше не могли чувствовать. И они пытались утолить этот голод самым примитивным способом — пожирая живую плоть. Потому что в живой плоти ещё теплилась жизнь. И они хотели забрать её себе. Чёрные нити, которые расползались по телу от места укуса, — не инфекция. Это была тьма. Она пульсировала, росла, захватывала новые участки тела, потому что внутри уже не было того, кто мог бы ей сопротивляться. Душа ушла. Осталось только тело. И тьма заполняла его. Иногда — редко, очень редко — душа возвращалась. На минуту, на две, на секунду. Человек смотрел на свои чёрные руки, на чёрные нити под кожей, на чёрные глаза в зеркале — и понимал. И тогда тьма отступала. Не побеждённая — ослабленная. На время. Пока человек не терял надежду. Пока не переставал бороться. Те, кто боролся — те, кто помнил, кто любил, кто надеялся, — могли жить дольше. Могли не нападать. Могли даже говорить — иногда, отрывисто, с трудом. Могли узнавать близких. Могли плакать. Они были как свечи на сквозняке — огонёк колебался, почти гас, но не гас до конца. Их было мало. Очень мало. Единицы на тысячи. Они брели по дорогам Европы — на восток, к свету, к надежде. К тем, кто ждал. Лекарства не было. Врачи пробовали всё — кровопускание, рвотные средства, клистиры, прижигание ран калёным железом, обливание святой водой, заговоры, молитвы, заклинания. Ничего не помогало. Те, кто заболевал, либо умирали в первый же день (сердце не выдерживало, разум ломался), либо превращались в чёрных. И тогда их убивали. Потому что другого способа не было. Никто не знал, можно ли вылечить чёрного, если он уже прошёл точку невозврата. Никто не пробовал. Люди боялись подходить к ним ближе, чем на расстояние выстрела. Их сжигали, закалывали, расстреливали. Иногда с молитвой. Иногда с проклятиями. Иногда с плачем. Но были те, кто не сдавался. Те, кто верил — вопреки всему, вопреки науке, вопреки здравому смыслу, — что чёрную немочь можно победить. Не лекарством. Не прижиганием. Чем-то другим. Любовью. Те, кто любил — по-настоящему, глубоко, до самозабвения, — могли удержать чёрного на грани. Могли заставить его помнить. Могли вернуть ему, хотя бы на минуту то, что чернота пыталась отнять. Они держали их за руки, говорили с ними часами, даже если те не отвечали. Даже если рычали. Даже если клацали зубами. Они верили, что любовь сильнее смерти. И иногда — очень редко — они оказывались правы. Но цена была страшной. Потому что любить чёрного — значило рисковать. Рисковать быть укушенным, оцарапанным, заражённым. Рисковать стать таким же. Рисковать потерять не только тело, но и душу. И всё равно — они любили. А на западе, за тысячу вёрст от Гатчины, чёрный ветер гулял по пустым городам. В Париже, на площади Согласия, стояла гильотина, на которой уже никто никого не казнил. Рядом лежали тела — чёрные и не чёрные, перемешавшиеся в последней битве, которую никто не выиграл. Вороны сидели на фонарных столбах и смотрели на это равнодушными, блестящими глазами. Иногда — редко — из подворотни выходила тень, шаркала по брусчатке, останавливалась, нюхала воздух и уходила обратно в темноту. В Берлине, под руинами собора, где когда-то молились тысячи, теперь жили только крысы. Люди ушли: кто на восток, кто под землю, кто в смерть. Говорили, что в катакомбах под городом ещё теплится жизнь — несколько сотен человек, которые питаются грибами и пьют воду из подземных рек. Они не выходят наверх. Они боятся света. Боятся не потому, что он опасен, а потому, что при свете видно то, что осталось от их мира. В Вене, во дворце Гофбург, на троне сидел чёрный. Говорили, это был сам Император Франц, который не успел бежать и не захотел умирать. Он сидел, уставившись в одну точку, и не двигался уже много дней. Иногда он клацал зубами и тогда слуги, которые ещё оставались во дворце (сумасшедшие или отчаявшиеся), бросали ему сырое мясо. Он не брал его. Не потому, что не хотел — потому что не видел. Не понимал. Был уже не здесь. В Лондоне, который долго держался благодаря проливу и флоту, тоже началась паника. Говорили, что чёрные переплыли Ла-Манш — не на лодках, нет, просто пошли по дну, не дыша, не чувствуя холода. Говорили, что они вышли на пляжи Дувра в туманное утро и двинулись на Лондон, сметая всё на своём пути. Король бежал в Шотландию. Парламент закрылся. Армия разбежалась. Европа умирала. Не быстро, не медленно — как-то равнодушно, будто сама земля устала от людей и решила отдохнуть. А старые люди, те, кто помнил ещё бабушкины сказки, говорили, что это проклятие. Проклятие, наложенное на землю за грехи, которые люди забыли исповедовать. За войны, за убийства, за предательства. За то, что люди перестали верить — не в Бога, нет, в друг друга. Говорили, что в сердце Европы, где-то в Тевтобургском лесу, стоит древний камень, покрытый рунами. На нём написано заклинание — на языке, которого никто не помнит. Если прочитать его наоборот — чернота уйдёт. Если выкопать камень и уничтожить — чернота уйдёт. Если принести на камень жертву — чернота уйдёт. Никто не знал, правда ли это. Никто не хотел проверять. Лес был полон чёрных. Камень — если он существовал — охраняла тьма. И жертва — что за жертва? Кровь? Жизнь? Душа? Никто не знал. И никто не хотел знать. Они просто ждали. Ждали, когда чернота уйдёт сама. Когда наиграется. Когда насытится. Когда умрёт — или заснёт — или уползёт обратно в преисподнюю, откуда пришла. Но чернота не уходила. Она росла. Расползалась. Захватывала всё новые земли. И люди бежали — на восток, в Россию, где, говорили, ещё можно жить. Где границы охраняют солдаты. Где и Император не спит ночами и ждёт своего чёрного. Где старый поэт кормит с ложки того, кто когда-то был солнцем. Они бежали и надеялись. Больше им ничего не оставалось.

***

Пока Европа горела, задыхалась, вымирала и превращалась в чёрное пепелище, Россия стояла на границе, как огромный, усталый страж, который уже не знал, может ли он держать щит, но продолжал держать, потому что некому было передать. Слухи о чёрной немочи пришли в Петербург ещё в сентябре. К ноябрю они превратились в крик, который невозможно было заглушить ни указами, ни молитвами, ни пушечными залпами. Говорили, что граница на западе держится — но не благодаря армии, которая разбежалась, не благодаря укреплениям, которые рухнули сами собой, а благодаря чему-то другому. Чему-то, что не пускало черноту дальше. Чему-то, что стояло на рубежах и не пропускало тьму. Старые люди шептались о древних оберегах, заложенных в фундаменты пограничных крепостей. Говорили, что при строительстве каждого форта, каждой заставы, каждой церкви на западной границе в основание клали горсть земли, освящённой на Пасху, и икону, перед которой молились сто дней. Говорили, что эти обереги не пускают черноту — не потому, что она боится святынь, а потому, что земля помнит. Помнит, кто здесь живёт. Помнит, чья это кровь. Помнит, за что пролита. Может быть, в этом была правда. Может быть, нет. Но чёрные не переходили границу. Они бродили по прусским и польским лесам, подходили к заставам, стояли на той стороне, смотрели чёрными глазами на русские столбы и уходили. Не могли. Или не хотели. Или что-то останавливало их на невидимой черте, которую они не смели переступить. В Европе, в самые страшные дни, когда города падали один за другим, а люди бежали кто куда, появились слухи о странных существах. Их называли по-разному — ведуньи, шептухи, гадалки, ведьмы. Старые женщины, которые жили на отшибе, в лесах, в болотах, в горах. Те, кого раньше боялись и сторонились. Те, кого могли сжечь на костре в другое время. Чернота не брала их. Они ходили среди заражённых, как ходят среди мёртвых. Чёрные проходили мимо них, не замечая, не нападая, не рыча. Будто этих женщин не существовало для них. Будто они были из другого мира — того, куда чернота не имела доступа. Люди, спасаясь от чумы, шли к ним. Кто пешком, кто на лошадях, кто ползком — через леса, через поля, через реки. Шли к ведьмам, потому что больше не к кому было идти. Врачи умерли или сбежали. Священники молились, но молитвы не помогали. Только эти странные женщины, которые жили в землянках и разговаривали с ветром, могли дать совет. Или надежду. Или смерть. Гадалки не лечили чёрную немочь. Они не прижигали ран, не давали отваров, не читали заклинаний. Они делали другое — они смотрели. Смотрели в глаза заражённого — и видели то, чего не видели люди. — Это проклятие, — говорили они хриплыми, усталыми голосами. — Не болезнь. Не зараза. Не кара Господня. Проклятие. Старое, как эти леса. Чужое, как чужая боль. Его наложили на землю, а земля приняла. И теперь оно растёт. — Откуда оно? — спрашивали люди. — Кто наложил? — Не спрашивайте, — отвечали гадалки. — Не вам знать. Не вам судить. Вы только принять можете. Или отвергнуть. Но если приняли — уже не отвернётесь. Те, кто доходил до ведьм, узнавали страшное. Проклятие это было наложено не на людей, а на землю. На самую землю, по которой ходили, которую пахали, на которой строили дома и растили детей. Кто-то очень давно, очень сильно, очень зло проклял эту землю. Может быть, жрец, которого убили на этом месте. Может быть, народ, который изгнали с насиженных мест. Может быть, бог, которого забыли. Никто не знал точно. Но проклятие лежало в почве, в воде, в воздухе. Оно ждало. Тысячу лет ждало. И дождалось. Чернота, которая приходила к людям, была не болезнью — она была откликом. Земля, на которой жили люди, на которой убивали, предавали, забывали, — земля вспомнила проклятие. И выпустила его. Люди, которые жили на этой земле, носили проклятие в себе — с рождения, с молоком матери, с первым вдохом. Оно спало. Оно ждало. А когда пришло время — проснулось. Не у всех — только у тех, в ком было что-то, что откликалось на тьму. Усталость. Злоба. Отчаяние. И тогда — глаза чернели. И душа уходила. И оставался только голод. — Значит, все мы заражены? — спрашивали люди. — Все, кто живёт на этой земле? — Все, — отвечали гадалки. — Но не все проснулись. Проклятие спит в каждом. И проснётся, когда придёт время. Или не проснётся, если вы будете чисты. Если в вас нет места для тьмы. — А как узнать — есть или нет? — Никак. Только когда придёт. — Можно ли избавиться? — Можно. Но, ой, как сложно… Гадалки знали способ. Старый, страшный, почти забытый. Не прижигание, не молитва, не лекарство. Другое. Проклятие живёт в земле. Значит, и изгонять его надо через землю. Человек, в котором проснулась чернота, должен вернуться на то место, где проклятие было наложено. Найти корень — тот самый, от которого всё пошло. И попросить прощения. Не у Бога, не у людей — у земли. У той самой, которую прокляли тысячу лет назад. У той, которая приняла проклятие и держала его в себе всё это время. Земля не злопамятна. Она прощает. Если просить правильно. Если плакать. Если каяться. Если — по-настоящему. — И всё? — спрашивали люди. — Просто попросить прощения? — Не просто, — отвечали гадалки. — Земля не слышит слов. Она слышит кровь. И боль. И любовь. Вы должны прийти на корень — и отдать ей что-то. Что-то, что вы любите больше жизни. Или кого-то. — Жертву? — Жертву. Не животное, не вещь. Часть себя. Ту часть, в которой живёт тьма. Если сможете отрезать её — чернота уйдёт. Но отрезать, значит, потерять. Навсегда. Вы станете другим. Меньшим. Пустым, но без черноты. — А если не сможем? — Тогда умрёте. Или останетесь чёрными навсегда. Никто не знал, правда ли это. Никто не хотел проверять. Те, кто пробовал не возвращались. Или возвращались, но уже не людьми. Или не возвращались никогда. В России проклятие не действовало. Или действовало не так, как в Европе. Старые люди говорили, что русская земля особенная. Её крестили кровью и молитвой. На ней стояли монастыри, в которых веками не гасли лампады. В ней лежали мощи святых, которые исцеляли даже самых безнадёжных. На ней жили люди, которые не забывали, как просить прощения. Может быть, поэтому чернота не переходила границу. Не могла. Или не хотела. Но если чёрный — тот, в ком проснулось проклятие, — приходил на русскую землю, с ним происходило странное. Чернота внутри него слабела. Не уходила — нет, она была слишком сильна. Но слабела. Человек начинал помнить. Узнавать. Плакать. Иногда — говорить. Не словами, не предложениями: обрывками. Именами. Обещаниями. Любовью. Гадалки говорили, что русская земля — это место силы. То самое, где проклятие можно победить. Не навсегда — но на время. Не для всех — но для тех, кто по-настоящему любит. И тех, кого по-настоящему любят. — Привезите их сюда, — шептали ведьмы тем, кто ещё слушал. — Привезите на нашу землю. Покажите им лес. Покажите реку. Покажите церковь. Пусть они увидят то, что не видела их чернота. И, может быть — только может быть, они вспомнят. А если вспомнят, смогут бороться. И люди везли. С риском для жизни, через леса, полные чёрных, через границы, которые уже никто не охранял, через страх и отчаяние — везли своих заражённых в Россию. Потому что больше некуда было везти. Потому что здесь, говорили, ещё теплилась надежда. Гадалки не брали денег. Не брали еды. Не брали ничего, кроме обещания. — Если вылечу — вернёшься на корень, — говорили они. — Найдёшь его и уничтожишь. Не для себя — для всех. Чтобы никто больше не мучился. Сможешь? — Смогу, — отвечали люди. И не знали, правду ли говорят. Некоторые возвращались. Шли на запад, в леса, где корень проклятия лежал в земле, покрытый рунами и мхом. Находили его. Потому что чернота внутри них тянулась к корню, как верёвка к петле. И тогда — они делали то, что должны были сделать. Плакали. Кровью писали просьбу. Отрезали часть себя — ту, в которой жила тьма. И бросали в огонь. Чернота уходила. Не сразу, не легко — с болью, с криком, с рыданием. Уходила, оставляя человека пустым, но живым. Без глаз, потому что глаза становились белыми, слепыми. Без памяти, потому что память сгорала вместе с тьмой. Без любви, потому что любовь была тем самым корнем, который пришлось отрезать. Они возвращались домой — слепые, глухие, забывшие всё, что знали. Сёла их не принимали — боялись. Церкви отпевали заживо — не знали, что делать. Жёны уходили — не могли смотреть на пустые глаза. Но они были живы. И не чёрные. И никто не знал, что лучше — быть чёрным, но помнить, или быть пустым, но чистым. В Гатчине Император не знал ничего о гадалках, корне проклятия и жертвах. Он знал только одно: Бенкендорф — здесь. Он жив. Он дышит. Он иногда смотрит на него и в его чёрных глазах мелькает искра. И этого было достаточно. Пока — достаточно.

***

После того, когда оба чёрных рухнули замертво посреди разгромленного двора, их уложили в одной комнате. Не потому, что не хватало места — Гатчинский дворец был огромен, пустых спален хватило бы на полк. Но что-то заставило Николая, Жуковского и Данзаса принять это решение, не сговариваясь. Может быть, инстинкт. Может быть, отчаяние. Может быть, надежда. Или просто — они не могли больше быть порознь. Ни люди, ни чёрные. Комната была угловой, с двумя большими окнами, выходящими в старый парк. Суровая, почти спартанская обстановка: две кровати с железными спинками, дубовый стол, тяжелые портьеры цвета запёкшейся крови. Камин не топили — чёрные не чувствовали холода, а людям было не до тепла. Свечи стояли в медных подсвечниках, оплывшие, почти догоревшие. Пахло воском, пылью и ещё чем-то сладковатым, приторным — тем самым, что уже не замечали, но всегда чувствовали. Бенкендорфа положили на кровать у окна. Пушкина у двери. Их разделяло не больше трёх шагов и целая пропасть, которую никто не умел измерить. Они не спали. Не могли спать или не хотели, или чернота внутри них не знала усталости. Бенкендорф лежал на спине, уставившись в потолок чёрными, пустыми глазами. Руки его — в перчатках, которые Николай заботливо надел, — лежали вдоль тела, пальцы чуть подрагивали. Иногда, очень редко, он моргал. Иногда издавал звук — не рык, не стон, а что-то среднее, похожее на выдох, застрявший в горле. Пушкин лежал на боку, свернувшись калачиком, как лежал всегда: ещё с лицейских времён, когда засыпал на жёсткой койке, поджав колени к животу. Только тогда он дышал ровно и спокойно, и во сне бормотал стихи. Теперь он дышал тяжело, прерывисто, с хрипом. Лицо его было повёрнуто к Бенкендорфу — белое, восковое, с чёрными провалами глаз. Губы серые, потрескавшиеся чуть подрагивали. Они не смотрели друг на друга. Или смотрели, но не так, как смотрят люди. Взглядом, который фиксирует движение, а не лицо. Иногда один из них дёргался — во сне или в бодрствовании, никто не мог различить, — и тогда второй вздрагивал. Не от страха — от отклика. Будто чернота внутри них была связана невидимой нитью, которая натягивалась и ослабевала, передавая сигналы, непонятные людям. Иногда Пушкин скулил. И тогда Бенкендорф поворачивал голову и смотрел на него. Долго. Не моргая. В его чёрных глазах, на самом дне, мерцало что-то. Может быть, узнавание. Может быть, сочувствие. Может быть, тоска по тому, что они оба потеряли. Иногда Бенкендорф рычал — низко, гортанно, предупреждающе. И тогда Пушкин затихал. Сжимался в комок. Ждал. Они были как два зверя в одной клетке. Не враги, не друзья — соседи. Те, кто понимают друг друга без слов, потому что говорят на одном языке. Языке черноты, голода, потери.

***

В гостиной, внизу, горел камин. Большая комната с высокими потолками, лепниной на стенах и старыми портретами, когда-то здесь принимали послов, пили чай, играли в карты. Теперь здесь сидели трое, обессиленных, бледных, с красными от бессонницы глазами. Николай Павлович сидел в кресле у камина, подперев голову рукой. Лицо его осунулось, под глазами залегли тёмные круги, мундир висел мешком — он не раздевался уже вторые сутки. В руке он всё ещё сжимал горный хрусталь — тот самый, который Бенкендорф забыл на столе перед отъездом. Хрусталь уже не был холодным — он нагрелся от его ладони, стал тёплым, почти живым. Николай вертел его в пальцах, смотрел на грани, ловил отблески огня. Жуковский сидел на диване, откинувшись на спинку, прикрыв глаза. Он не спал, а просто отдыхал, собирал силы. Рядом с ним, на столике, стояла чашка с остывшим чаем, он забыл про неё ещё час назад. На коленях лежал лист бумаги, исписанный мелким, нервным почерком, он пытался писать стихи, но не мог. Слова не складывались. В голове был только один образ — чёрные глаза Пушкина, смотрящие на него из темноты. Данзас сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Он был в походном сюртуке, запылённом, мятом — не успел переодеться после дороги. Колени он обхватил руками и смотрел в огонь. В его взгляде была такая глубокая, тяжёлая усталость, что казалось — он видел больше, чем любой человек должен видеть за одну жизнь. — Что будем делать? — спросил Николай, не поднимая головы. Голос его был глухим, сорванным — он кричал сегодня. Много. Отчаянно. — Не знаю, — ответил Жуковский, открывая глаза. — Я вообще ничего не знаю, Ваше Величество. Я смотрю на Пушкина — и не узнаю его. Он лежит на кровати и рычит. Рычит, государь. Как зверь. — Бенкендорф тоже рычит, — тихо сказал Николай. — Иногда я слышу это даже отсюда. Сквозь стены. Сквозь закрытые двери. Я знаю каждый его звук — и не знаю ни одного. Потому что раньше он говорил. Говорил со мной. О делах, о погоде, о пустяках. А теперь — только рык. — Они оба рычат, — сказал Данзас, не отрывая взгляда от огня. — Но по-разному. Бенкендорф — низко, угрожающе. Как пёс, который охраняет дом. А Пушкин — высоко, жалобно. Как щенок, который потерял хозяина. Николай поднял голову. Посмотрел на Данзаса долгим, тяжёлым взглядом. — Вы заметили? — спросил он. — Я тоже заметил. И ещё — Пушкин всё время скулит. Особенно когда Бенкендорф затихает. Будто боится, что тот умер. — Или боится остаться один, — сказал Жуковский. — Они вместе шли. Неделями. Может быть, месяцами. Только вдвоём. Без людей, без голоса, без надежды. Только чернота и дорога. И они. Может быть, они стали… как стая. Как свора. Двое против всех. — А теперь мы — их стая? — спросил Данзас, и в голосе его прозвучала горькая усмешка. — Теперь да, — ответил Николай. — Мы — их стая. И мы должны научиться понимать их. Потому что если не мы — кто? Они замолчали. Камин потрескивал, бросая красные отблески на лица. Где-то за стеной скрипнула половица — слуги, которые боялись подходить близко, но всё равно слушали. Матрёна, которую Жуковский привёз с собой, сидела в буфетной, перебирала чётки и шептала молитвы. — Я думал о том, что говорят гадалки, — нарушил тишину Жуковский. — Люди просто шепчутся… — О чём они сказали? — спросил Николай. — О проклятии. О корне. О том, что чернота живёт в земле, а не в крови. И что избавиться от неё можно, только вернувшись на то место, где проклятие было наложено. И попросить прощения. И принести жертву. Николай поморщился — то ли от боли, то ли от бессилия. — Мы не можем везти их обратно, — сказал он. — В Европу. В эти проклятые леса. Они не выдержат дороги. И мы не выдержим. — Знаю, — сказал Жуковский. — Поэтому я думаю о другом. Может быть, наша земля — русская земля — может стать тем местом. Местом силы. Местом, где чернота слабеет. Мы уже видим это — они не нападают. Они едят. Они спят. Иногда — кивают. Этого никогда не случалось с чёрными в Европе. Там они только убивали. А здесь живут. Почти. — Почти, — горько повторил Николай. — Но не совсем… — Может быть, нужно время, — сказал Данзас. — Может быть, если мы будем рядом. Будем любить — они вернутся. — А если нет? — спросил Жуковский. — Тогда будем искать другой способ, — твёрдо сказал Николай, поднимаясь с кресла. — Я найду лекарство. Или проклятие. Или корень. Или ведьму, которая знает, что делать. Но я не позволю им остаться чёрными навсегда. Он подошёл к окну, раздвинул портьеру. За окном было темно — ночная тьма, беззвёздная, безлунная. Только ветер шуршал сухими листьями по асфальтовой дорожке. — Расскажите мне всё, — сказал он, не оборачиваясь. — Что было в Кёнигсберге. Что в Данциге. Как они шли. Что чувствовали. Может быть, там — разгадка. Жуковский начал первым. Голос его был тихим, прерывистым — слова давались с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины памяти, где они лежали, придавленные страхом и болью. — В Кёнигсберге они были ещё людьми, — сказал он. — Пушкин писал. Бенкендорф допрашивал свидетелей. Они ссорились, как всегда. И мирились, как всегда. Пушкин острил, даже когда было страшно. А Бенкендорф… Бенкендорф писал письма Вам. Каждый день. — Он писал мне, — тихо подтвердил Николай. — Не каждый день. Но часто. Я получил несколько писем. Они… они были страшными. Не потому, что он описывал чёрную немочь. А потому, что он прощался. Каждое письмо было прощанием. Он не верил, что вернётся. — Он не верил, — подтвердил Данзас. — Я слышал от Жуковского. Но он шёл. И Пушкин шёл. Потому что другого пути не было. — А потом? — спросил Николай. — Потом они заблудились, — сказал Жуковский. — Или не заблудились — дорога кончилась. Карты кончились. И люди кончились. Только лес, поля, болота. И чёрные. Везде. Они нападали. Не все — некоторые бежали. Но Бенкендорф и Пушкин шли. Потому что один хотел вернуться к вам, а второй — хотел жить. Просто жить… Кажется. — А потом их укусили, — сказал Данзас. — В Кёнигсберге. В подворотне. Пушкин побежал один. Бенкендорф бросился за ним. И оба были ранены. Пушкин — царапина. Бенкендорф — укус. И с того момента они начали меняться. Не сразу. Не вдруг. Сначала — только слабость. Потом — чёрные нити. Потом — голод. Потом — глаза. — Они боролись, — сказал Жуковский. — Долго. Упорно. Привязывали себя ремнями, затыкали рты кляпами, чтобы не прокусить язык. Помогали друг другу. И дошли. Дошли до России. До Гатчины. До нас. Николай слушал, не перебивая. Стоял у окна, смотрел в темноту, его плечи чуть дрожали. Когда Жуковский закончил, он повернулся. Глаза его были сухими — он уже выплакал всё, что мог, за эти дни. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что рассказали. И спасибо, что не бросили. — Они — наше всё, — просто сказал Жуковский. — Пушкин — моя жизнь. Бенкендорф — Ваша. А Вы — наша Россия. Что ещё нужно? — Тогда будем спасать Россию, — Николай усмехнулся — горько, но твёрдо. — Всем миром. Даже если для этого придётся кормить чёрных с ложки и мыть их в ванне… Они ещё долго говорили — о планах, о надеждах, о том, что можно сделать. Но все планы разбивались о чёрные глаза, о звериные повадки, о невозможности договориться. Никто не знал, что делать. Никто не знал, как лечить проклятие. Только чувствовали — надо быть рядом. Говорить. Ждать. Ждать столько, сколько понадобится.

***

Они не заметили, как чёрные вышли. Было уже за полночь. Николай дремал в кресле, Жуковский читал какую-то старую книгу при свете свечи, Данзас перебирал бумаги — донесения из Европы, которые никто уже не читал по-настоящему. Дверь открылась беззвучно — никто не услышал, не потому что чёрные умели двигаться тихо, а потому что усталость притупила все чувства. Пушкин вышел первым. Он двигался странно, как тень, скользящая по стене. Бесшумно, плавно, почти невесомо. Чёрные глаза его были открыты, но не смотрели. Он остановился на пороге, повернул голову — медленно, и уставился на Жуковского. Тот не заметил — читал, шевелил губами, водил пальцем по строчкам. Пушкин сделал шаг. Второй. Третий. Он подошёл к поэту сзади, почти вплотную, так, что его дыхание коснулось затылка старого друга. Жуковский вздрогнул — не от холода, от чего-то другого, что включилось в нём на уровне инстинктов. Он резко обернулся и увидел чёрное лицо в двух вершках от своего. — Господи! — выдохнул он, отшатываясь. Книга упала на пол, свеча погасла — только камин бросал красные отблески на лица. Пушкин не нападал. Стоял и смотрел на Жуковского. В его чёрных глазах, на самом дне, мерцало что-то — не угроза, не голод. Что-то другое. Жуковский не понял, но не отодвинулся. Замер, глядя в чёрные бездны. — Саша? — позвал он тихо. — Ты… хотел что-то сказать? Что-то нужно?.. Пушкин не ответил. Он не мог. Он только смотрел. И вдруг — медленно, неуклюже, как ребёнок, который учится ходить, поднял руку в перчатке и коснулся Жуковского. Легко, почти неслышно. И замер. Поэт не дышал. Сердце его колотилось где-то в горле. Он смотрел на чёрную руку на своём плече и не знал, что делать. — Ты… боишься, что я уйду? — прошептал он. — Или что ты сделаешь что-то? Пушкин моргнул. Из его горла вырвался звук — не рык, не стон. Что-то среднее. Похожее на «м-м-м-м» — тихое, почти ласковое. В это время Бенкендорф вышел следом. Он не крался, он просто шёл, как ходят все чёрные, тяжело, шаркая ногами по паркету. Но направился не к Жуковскому. К Николаю. Николай дремал в кресле, откинув голову на спинку, приоткрыв рот. Он так устал, что не услышал ни шагов, ни скрипа двери, ни даже того, как Пушкин коснулся Жуковского. Он спал — провалился в тяжёлый, без снов, почти мёртвый сон. Бенкендорф подошёл к нему сзади. Остановился. Смотрел на затылок Императора — на тёмные волосы, на бледную шею, на плечи, обтянутые мундиром. Дышал тяжело, прерывисто. Потом медленно опустился на колени. Потом — на четвереньки. И подполз. Он был совсем близко, когда император открыл глаза. Николай не вскрикнул: он закричал. Коротко, отрывисто, испуганно. Вскочил с кресла, отшатнулся, ударился спиной о стену. Сердце его колотилось так, что он слышал его удары в висках. — Что… что ты… Саша, что ты… Бенкендорф замер. Он смотрел на Николая и вдруг его лицо, белое, восковое, с чёрными провалами глаз, исказилось. Не от злобы, а от страха. Он сжался — весь, сразу, будто его ударили. Плечи его поднялись, голова втянулась в плечи, руки — скрюченные, в перчатках прижались к груди. Он выглядел как побитая собака, которая ждёт нового удара. — Р-р-р… — тихо, жалобно, почти неслышно. — Саша… — Николай сделал шаг вперёд. — Саша, ты не… ты не напугал меня. Я просто… я не ожидал. Ты прости… Больше так не делай! Бенкендорф смотрел на него. В его чёрных глазах — пустых, страшных — Николаю почудилось что-то. Стыд? Унижение? Понимание того, что он — чудовище, которое пугает даже тех, кто его любит? — Иди сюда, — сказал Николай, протягивая руку. — Иди сюда, Сашенька. Ничего страшного. Я не боюсь. Я никогда не боялся тебя. Только за тебя. Бенкендорф не двинулся. Стоял на четвереньках, сжавшись в комок, и смотрел на руку Николая. Потом — медленно, неуклюже — протянул свою. Коснулся перчатки кончиками пальцев. И замер. — Вот видишь, — сказал Николай, осторожно сжимая его руку. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Они замерли. А рядом Жуковский сидел, прижавшись к Пушкину плечом, и тоже не отпускал. А Данзас смотрел на них — и не знал, плакать или молиться. Чёрные не нападали. Не рычали. Не клацали. Они просто были рядом — те, кто боялся остаться один.

***

Утро пришло серое, туманное, с низким небом и мелким дождём, который барабанил по крышам Гатчинского дворца. Николай проснулся в кресле — и первое, что увидел, был Бенкендорф, сидящий на полу у его ног, свернувшись клубком, как огромная собака. Он не спал — смотрел на угасающий камин чёрными, пустыми глазами. Но когда Николай пошевелился, Бенкендорф повернул голову и в его взгляде, на самом дне, мелькнуло что-то. Ожидание. — Доброе утро, Сашенька, — сказал Николай, осторожно погладив его по голове — через перчатку, боясь поранить. — Завтрак скоро… Бенкендорф не ответил. Но его ноздри раздулись, втягивая запах — с кухни тянуло кашей, мясом, горячим хлебом. — Сейчас накормим, — сказал Николай, поднимаясь. В столовой было накрыто на троих. Жуковский и Данзас уже сидели за столом — бледные, усталые, но живые. Перед ними стояли тарелки с кашей, куски хлеба, кружки с чаем. И стулья — два дополнительных, которые поставили на всякий случай. Но никто не верил, что чёрные сядут за стол. Они пришли сами. Бенкендорф вошёл первым, шаркая ногами, тяжело, неуклюже. Остановился у двери, оглядел комнату, чёрными, пустыми глазами. Потом перевёл взгляд на Николая и медленно, очень медленно, подошёл к столу. Сел на пол рядом со стулом Императора. Прислонился спиной к ножке и замер. Пушкин пришёл следом: тише, почти неслышно. Он не шаркал, он скользил, как тень. Подошёл к Жуковскому, постоял секунду, глядя на него, потом опустился на пол рядом с другой стороны. Сжался в комок, обхватил колени руками и уставился в одну точку. — Ну… здравствуйте, — сказал Николай, чувствуя, как странно звучит его голос в этой тишине. — Завтракать будете? Чёрные не ответили. Сидели молча, не двигаясь. Только ноздри раздувались, втягивая запахи — каши, мяса, хлеба, чая. Данзас начал есть первым. Он взял ложку, зачерпнул кашу, поднёс ко рту. Пушкин следил за каждым его движением — чёрными глазами, полными голода. Но не нападал. Ждал. Потом Жуковский отломил кусок хлеба, макнул в чай и поднёс ко рту. Пушкин сглотнул громко, судорожно. — Саша, — тихо сказал Жуковский, поворачиваясь к нему. — Ты хочешь есть? Пушкин не ответил. Но протянул руку — медленно, неуверенно, — и коснулся локтя Жуковского. Один раз. Легко. Потом — второй. Как бы тычком. — Да-да, конечно, — сказал Жуковский, беря свободную тарелку. — Сейчас. Сейчас, Саша. Я дам тебе. Он положил на тарелку каши, отрезал хлеба, налил чай в кружку. Поставил на пол рядом с Пушкиным. Тот смотрел на еду — и не брал. Не понимал. Или боялся. — Ешь, — сказал Жуковский, показывая. — Вот так. Ложкой. Или руками, как хочешь. Пушкин протянул руку, взял кусок хлеба — неуклюже, скрюченными пальцами в перчатках, поднёс ко рту. Откусил. Зажевал. Слюна текла по подбородку, но он не замечал. Он просто ел — медленно, сосредоточенно, как человек, который вспоминает забытый навык. В это время Бенкендорф тронул Николая за плечо. Один раз. Потом — дважды. Более настойчиво. Николай обернулся и встретился с чёрными, пустыми глазами, в которых, однако, читалось что-то очень простое и понятное. Голод. И просьба. — Ты тоже хочешь есть? — спросил Николай. Бенкендорф кивнул. Один раз. Коротко. Резко. Николай наложил ему еды, в такую же тарелку, поставил на пол. Бенкендорф не стал ждать ни ложки, ни приглашения. Он запустил руку прямо в кашу — перчатка намокла, стала тёмной, — схватил комок, сунул в рот. Зарычал от удовольствия. — Не торопись, — сказал Николай, и в голосе его не было страха — была усталая нежность. — Не торопись, Сашенька. Еды хватит. Всем хватит. Они ели. Никто не мешал им. Никто не смотрел с ужасом. Только иногда переглядывались — и в этих взглядах было удивление. Потому что чёрные ели не как звери. Не рвали, не глотали кусками, не рычали на тех, кто подходил близко. Они ели — как люди. Грязно, неуклюже, но как люди. Когда Бенкендорф доел, он поднял голову. Посмотрел на Николая — долго, пристально. Потом вдруг протянул руку и снова коснулся его плеча. Легко. Благодарно. — Пожалуйста, — сказал Николай, накрывая его руку своей. — Пожалуйста, Сашенька. Всё, что угодно. Только возвращайся. Бенкендорф не ответил. Он не мог. Он только смотрел — чёрными, страшными глазами, в которых, на самом дне, теплилась искра. Маленькая, почти угасшая. Но живая.