Ангбанд

Пространство вывернулось наизнанку, и тьма Ангбанда обрушилась на Феанаро тяжелым камнем, запахом холодного железа и сухим жаром подземных кузниц. Он не оказался перед троном; Гноитель, в своей извращенной щедрости, бросил его в личные покои сына и племянника, расположенные впритык к тронному залу, под самой сенью Тьмы. Здесь не было роскоши, лишь суровый уют военного лагеря, пропитанный ожиданием бесконечной битвы. Майтимо, облаченный в тяжелый черный доспех, испещренный зазубринами и клеймами вражьего ремесла, сидел у низкого стола, на котором лежала обнаженная сталь его меча. При звуке чужого дыхания он резко поднял глаза, и Феанаро содрогнулся. Это были глаза его сына, но в них больше не осталось места для солнца — лишь бездонная, выжженная пустота и холодная, как обсидиан, решимость. — Отец? — голос Майтимо прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Он не вскочил, не бросился навстречу. Он смотрел на Феанаро с ледяной прямотой того, кто уже прошел через ад и согласился стать частью Тьмы, чтобы больше никогда не быть чьим-то Зрелищем. Феанаро стоял перед ним, чувствуя, как внутри него всё кричит от боли за изувеченную судьбу первенца, и одновременно — как его распирает дикая, немыслимая гордость за эту черную сталь на его плечах. Из ниоткуда потянуло гнилостным духом. Эхо булькающего смеха прозвучало отовсюду и нигде. Майтимо посмотрел на отца, и в его глазах, привыкших к бесконечному сумраку Ангбанда, вспыхнул дикий, первобытный ужас. Он сделал шаг назад, и сталь его доспеха глухо звякнула о каменный выступ стены. Понимание того, что Феанаро... отец... появился здесь по прихоти ГНИЛИ, пронзило его острее любого клинка. — Но ты... — голос Майтимо сорвался на хрип. — Как оно смогло? Как он захватил тебя, отец? Ты, чье пламя не мог угасить сам Враг... Как ты оказался в его руках? Феанаро молчал, и перед его внутренним взором вновь развернулось то ослепительно-белое «Нигде». Он вспомнил лица тех двух женщин — телерийки из гавани и нолдорки из льдов. Он вспомнил, как они стояли перед ним живыми изваяниями скорби, готовые стать его вечными палачами, и как его дух содрогнулся не от страха перед пыткой, а от непомерности их жертвы. Он вспомнил, как рухнул на колени в той пустоте и молил: «Отпусти их. Отпусти их к детям. Пытай меня сам, я приму любую муку, какую ты захочешь. Я сам стану себе палачом, только пощади их, я готов расплатиться за это всем собой». Феанаро посмотрел сыну в глаза, и в его взгляде была горькая, сухая нежность. — Тварь искала лакомство, соразмерное её голоду, Руссандол. А я... я увидел тех, чьи жизни я растоптал, прежде чем оказался за Гранью. Гноитель хотел сделать их моими палачами на всю вечность, превратить матерей в тени Хаоса. Я не мог этого позволить. Я предложил ему сделку: их свободу в обмен на всю мою суть. Он криво усмехнулся, и в этой улыбке Майтимо увидел прежнего отца — дерзкого и безумного в своем последнем решении. — Гноитель думал, что ломает меня, показывая ваше падение и присягу Врагу, он надеялся напитаться моим горем. Но он ошибся. Он сам привел меня сюда, чтобы я увидел вас живыми, в стали и с ясной волей. Он не понял, что для меня это — высшая награда. Теперь я могу уйти в его бездну спокойно. Фингон, стоявший у двери, судорожно вздохнул, осознавая масштаб этой жертвы. Феанаро, величайший эльда, добровольно шагнул в пасть Хаоса, чтобы избавить мир от еще двух теней, рожденных из его грехов. И теперь он стоял здесь, в Ангбанде, готовый вернуться к Гноителю, потому что его дети снова были воинами, способными держать меч, а не сломленными игрушками в руках палача. Майтимо медленно отвел взгляд, давясь осознанем. На его скулах, бледных от подземного воздуха Ангбанда, проступил лихорадочный, болезненный румянец. Дикое, удушающее смущение затопило его дух, когда он осознал глубину слов отца. Одно дело — нести на себе клеймо позора перед Врагом или орками, и совсем другое — знать, что Феанаро, чья гордость всегда была для них мерилом небесного пламени, видел их в те моменты, которые они сами мечтали выжечь из памяти. Он видел яблоки, видел ту постыдную, липкую беспомощность, видел, как их достоинство выменивали по грошу. — Ты видел... — Майтимо запнулся, и его голос, только что стальной, дрогнул, обнажая сырую, кровоточащую рану души. — Значит, оно показало тебе всё. Весь тот прах, в который он нас втаптывал. Каждое наше «да»... каждую секунду, когда мы переставали быть эльдар. Фингон, все еще стоявший у двери, опустил голову так низко, что пряди волос закрыли его лицо. Его плечи под тяжелым черным доспехом мелко дрожали. Для него, Астальдо, Отважного, осознание было хуже любой дыбы. Ему хотелось провалиться сквозь камни Ангбанда в самую бездну, лишь бы не чувствовать на себе этого взгляда Феанаро — живого, знающего, проникающего под доспех, туда, где все еще ныло воспоминание о плети и яблоках. — Мы думали, что это останется в той прачечной, — почти беззвучно произнес Фингон, не поднимая глаз. — Что в Мандос мы унесем лишь память о бое. Но если ты знаешь... если ты видел, как мы ломались... как я... Он не договорил, захлебнувшись этим постыдным осознанием. Но Майтимо вдруг выпрямился, и в его смущении прорезалась новая, горькая сила. Он поднял глаза на Феанаро, встречая его взгляд. — Если ты знаешь это и всё же говоришь, что гордишься нами... — Майтимо сглотнул ком в горле, и его ладонь на эфесе меча сжалась до белизны в суставах. — Значит, мы действительно выжили. Он хотел, чтобы мы стали его Зрелищем, но мы стали Тенью. Мы стоим здесь, у трона Того, кого ты ненавидишь, только потому, что Он — единственный, кто дает нам право на сталь и ненависть вместо того... что было там. Он замолчал, и в комнате повисла тяжелая, густая тишина. Они оба стояли перед ним, обнаженные в своем позоре и одновременно величественные в своей черной решимости. Булькающий, маслянистый шепот ввинтился прямо в ухо Феанаро, невидимый и неслышимый для остальных, отравляя воздух запахом застоялой крови. — Эй, а Врагу привет от меня передать? Иди, иди. Тут за дверью прямо. Гноитель подталкивал его, издеваясь, указывая на тяжелую кованую створку, ведущую прямиком в тронный зал. Феанаро замер, и его живое, горячее сердце пропустил удар. Он понимал: стоит ему сейчас выйти туда, стоит Морготу увидеть его, живого и плотного, вернувшегося из небытия не волей Валар, а силой Хаоса — и Темный Властелин всё поймет. Он поймет, чьим гонцом является величайший из нолдор. Феанаро захлестнула волна немыслимого, парадоксального чувства. Он, кто всю жизнь мечтал лишь об одном — внушить Морготу страх, теперь до судороги в горле не хотел этого делать. Он понимал, что этот страх будет не перед ним, не перед его яростью или мастерством. Моргот испугается не Феанаро. Он испугается той бездны, что стоит за его спиной. Он содрогнется от присутствия Гноителя, учуяв его слизистый след на душе своего старого врага. И впервые в жизни Феанаро ощутил странную, почти болезненную гордость, перемешанную с брезгливостью. Ему претило давать Морготу понять, что он сам — великий творец Сильмариллов, мятежный дух, не склонявшийся перед богами — теперь всего лишь марионетка скользкой твари из преисподней, ненавистной даже самой Тьме гнили. Принести этот «привет» значило стать для Врага не достойным противником, а зачумленным вестником, от которого хочется отгородиться живым щитом из эльфийских тел. Он посмотрел на дверь, за которой пульсировала Тьма Моргота, и в его глазах вспыхнуло последнее, чистое пламя. Он не станет пугать Врага чужим ужасом. Он не станет показывать свою неволю тому, кто и так отобрал у него слишком много. — Нет, — одними губами произнес он, обращаясь в пустоту, где прятался Гноитель. — Я не буду его пугать тобой. Мой страх останется моим, а твой привет задохнется в этой комнате. Гноитель зашелся в новом приступе клокочущего хохота, который, казалось, пропитал сами камни покоев, заставляя тени на стенах извиваться в уродливой пляске. Шепот твари стал липким и острым, как бритва, приставленная к самому горлу: — Так а что мне помешает утащить отсюда сейчас вместо тебя эту сладкую парочку? Ты ведь уже знаком с моими методами, Феанаро. Один щелчок пальцев — и мы снова в прачечной. Снова яблоки, снова плети, снова тот изысканный выбор. Будь паинькой, не подставляй сыновей. Сходи, отдай поклон Врагу. Порадуй меня его страхом. Феанаро окаменел. В этом ледяном покое, охватившем его тело, не осталось места для колебаний. Он чувствовал за спиной присутствие Майтимо и Фингона — их тяжелое дыхание, блеск их новых доспехов. Он понимал, что монстр не шутит: Гноитель с легкостью превратит их вновь в свое изломанное Зрелище, если не получит желаемого. — Хорошо, — выдохнул Феанаро, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Он повернулся и толкнул тяжелые кованые створки, ведущие из покоев стражи в святая святых Ангбанда. Перед ним раскинулось безбрежное пространство тронного зала, погруженное в густой, осязаемый мрак. Здесь не было факелов, лишь багровые отсветы далеких подземных пожаров едва золотили грани колоссальных черных колонн. В самом конце этого каменного чрева, на высоком возвышении, застыла исполинская фигура Моргота. Враг не шевельнулся. Он пребывал в глубоком, тяжелом забытьи, уводя свою волю в черные лабиринты медитации, где время и пространство теряли смысл. Его дух витал далеко, за пределами стен крепости, и плоть на троне казалась лишь пустой, остывшей оболочкой из обсидиана и железа. Феанаро медленно шел по залу. Звук его шагов — живой, отчетливый, человеческий — кощунственно резонировал под сводами, где веками не слышали ничего, кроме лязга оков. С каждым шагом его мутило от осознания своей миссии. Его ясное, острое сознание фиксировало каждую деталь: холодный камень под ногами, запах серы, абсолютную неподвижность Тени впереди. Он знал, что Моргот, очнувшись, не увидит за его спиной Гноителя — тварь затаилась, став невидимой пленкой на самом духе эльфа. Враг решит, что это Валар в безумии своем вернули мятежника к жизни и выпустили его из Мандоса, чтобы еще раз испытать судьбу. Ему, величайшему из Нолдор, предстояло своими руками разрушить этот покой. Он шел будить Властелина Ангбанда не для битвы, а чтобы стать передатчиком приветствия от существа, которое было гаже самой Тьмы. Он остановился у самого подножия трона, глядя снизу вверх на Железную Корону. Ему нужно было заговорить. Ему нужно было вырвать Моргота из забытья, чтобы произнести имя, которого тот боялся больше, чем всех воинств Запада. Моргот медленно открывал глаза, и это было похоже на то, как пробуждается спящий вулкан: в глубине пустых глазниц вспыхнуло тяжелое, багровое пламя. Он не сразу осознал реальность стоящего перед ним эльфа. Долгие мгновения Враг смотрел на Феанаро сквозь пелену своих темных видений, и в его взгляде читалось холодное, величественное недоумение. Он привык видеть этот дух мятущимся в огне или запертым в чертогах Мандоса, но не здесь, во плоти, у самого своего трона. — Феанаро? — голос Моргота прогрохотал под сводами зала, подобно обвалу в горах. — Неужели Валар снова выковали тебе тело? И ты снова пришел требовать свои камни? Враг медленно выпрямился на троне, и Железная Корона тускло блеснула, отбрасывая длинные тени. Он смотрел на эльфа свысока, и в его голосе прорезалась привычная издевательская мощь: — Или ты просто зашел проведать родных? Они тут, совсем рядом, за дверью. Твой сын и твой племянник служат мне теперь лучше, чем когда-либо служили тебе. Они — моя тень и мой щит. Феанаро стоял неподвижно, и его лицо было похоже на маску из белого мрамора. Внутри него всё кричало от унижения, но шепот Гноителя в ухе стал невыносимо громким, подталкивая, требуя платы. Он поднял голову и посмотрел прямо в пылающие глаза Моргота — не с вызовом героя, а с горечью человека, знающего слишком много. — Я пришел не от Валар, Моринготто, — произнес Феанаро, и его голос, чистый и звонкий, разрезал душную тишину Ангбанда. — И я здесь не ради камней. Я здесь лишь как вестник. Моргот слегка наклонился вперед, и его огромная тень накрыла эльфа. Его заинтересовало это странное, мертвое спокойствие в духе того, кто всегда был самим пламенем. — Вестник? — пророкотал он. — Чью же волю ты несешь, если не своих господ из Амана? Феанаро сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он чувствовал, как липкая невидимая дрянь Гноителя перетекает с его плеч на ступени трона. — Тебе просили передать привет, — выдохнул он, и каждое слово давалось ему с физическим трудом. — Тот, о кого ты испачкал Гронд. Тот, от кого ты заперся за спинами моих детей. Гноитель душ помнит о тебе. Воздух в тронном зале мгновенно заледенел. Феанаро увидел, как Моргот замер, и как его колоссальные пальцы судорожно впились в подлокотники трона, высекая крошку из черного камня. Тень Врага дрогнула. Это не был страх перед эльфом — это был тот самый первобытный, тошнотворный ужас перед гнилью, который Моргот надеялся забыть навсегда. Он смотрел на Феанаро и видел теперь не мятежного принца, а открытую дверь, в которую снова просунулось нечто безвидное и плотоядное. Моргот замер лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Феанаро ощутил вкус своего мимолетного, горького торжества. Однако Враг не был бы собой, если бы позволил страху взять верх. Овладев собой, он медленно откинулся на спинку трона, и в его глазах снова зажглось издевательское, злобное пламя. Его до бешенства злило, что этот эльф, этот мятежный выскочка, посмел увидеть дрожь в его исполинских руках. — А ты-то как нанялся ему... в вестники? — спросил Моргот с ядовитой, сочащейся иронией. — Великий мастер, чей дух не вмещали чертоги богов, теперь бегает на посылках у твари, которую я раздавил своим молотом, как насекомое? У ничтожества, чью оболочку я вколотил в камни этих самых гор? Он подался вперед, и его лицо, затененное Железной Короной, искривилось в глумливой ухмылке. Каждое слово было пропитано желанием раздавить достоинство Феанаро, превратить его жертву в нелепую, грязную шутку. — Сколько же стоит твоя гордость нынче, Феанаро? — продолжал он, и его голос гремел под сводами, словно издевательский смех самой бездны. — Неужели твое знаменитое пламя теперь годится лишь на то, чтобы освещать дорогу слизи в мои подземелья? Видно, Гноитель знает толк в мусоре, если выбрал именно тебя своим глашатаем. Эмоции Феанаро в этот момент были подобны океану жидкого огня, запертому под ледяным панцирем бессилия. Его мутило от ядовитой, беспощадной правоты Моргота. Он чувствовал, как каждое слово Врага обнажает его неволю, его позор, его вынужденное рабство. Ему до судороги в пальцах хотелось броситься на этот трон и сорвать корону, но маслянистая хватка Гноителя держала его крепче любых оков. Он стоял, прямой и неподвижный, чувствуя, как внутри него всё выгорает от ненависти — и к Морготу, который глумился над его падением, и к самому себе за то, что он стал инструментом для передачи чужого ужаса. Это была пытка осознанием: в глазах своего главного врага он перестал быть великим мятежником. Теперь он был лишь зачумленным вестником, чье присутствие вызывало у Моргота брезгливость, смешанную с тем самым затаенным, липким страхом перед Хаосом, который нельзя убить молотом. — Моя цена — не твое дело, Моринготто, — наконец выдохнул Феанаро, и в его голосе было столько мертвой, выжженной силы, что смех Моргота на мгновение осекся. — Гноитель просил передать привет. Я передал. Большего ты от меня не услышишь. * * * Моргот не проронил ни слова. Он просто застыл на троне обсидиановым монолитом, охваченный холодным оцепенением. Но Майтимо и Фингон, вернувшиеся в свои покои после того, как живая фигура отца исчезла, не могли хранить это молчание. Они стояли друг напротив друга, и лязг их черных доспехов казался в тишине оглушительным. Дикое смущение, которое они испытали под взглядом Феанаро, теперь переросло в тяжелую, удушливую осознанность. — Он знал, Финно, — первым нарушил тишину Майтимо, и его голос сорвался, обнажая ту самую боль, которую он пытался скрыть за сталью. — Он видел нас там. В той прачечной. Он видел те яблоки. Он видел всё. Майтимо закрыл лицо рукой, и его плечи судорожно вздрогнули. Фингон сделал шаг к нему, его пальцы беспомощно замерли в воздухе. Им обоим было невыносимо от мысли, что Феанаро, чья гордость всегда была для них мерилом, созерцал их позор. Но еще страшнее было осознание того, почему он прошел через этот зал сейчас. — Он сказал, что одобряет, — прошептал Фингон, и в его глазах блеснула сухая, горькая мука. — Он, который ненавидел Врага больше жизни, благословил нашу черную присягу. Потому что он понял, Майтимо. Он увидел, что только так... только через эту тьму мы смогли вырваться из щупалец той гнили. Что эта присяга была не падением, а единственным способом перестать быть Зрелищем. Майтимо поднял голову, и его лицо, бледное и суровое, исказилось от горькой правды. Они понимали: Феанаро не искал их ради спасения и не планировал этот визит. Он пришел к ним и пошел к трону Моргота лишь потому, что Гноитель приставил нож к их горлу там, в пустоте. Его слова, его одобрение и его страшный поход через зал к Врагу — всё это было вырвано у него шантажом. Тварь приказала ему стать вестником, угрожая вернуть их обратно в тот кошмар, из которого они едва вырвались ценой своих душ. Финьо поднял глаза, и в них плеснулся первобытный, леденящий ужас, который был сильнее страха перед любой пыткой Моргота. Он судорожно схватил Майтимо за локоть, и его голос сорвался на хриплый шепот: — Майтимо... помнишь детей в прачечной? Помнишь те тощие спины, за которыми мы не смогли спрятаться? Так теперь МЫ — те дети. Фингон задохнулся, осознавая чудовищную симметрию капкана, в который они угодили. Его взгляд метался по комнате, словно он искал выход, которого не существовало. — Мы — оковы для твоего отца, — выдохнул он, и эта истина обожгла их обоих. — Гноитель затем ему и показал, что он с нами делал... Каждую секунду того позора, каждое яблоко, каждую плеть... Он показал это Феанаро не ради забавы. Он приручал его. Он ломал его достоинство через нас точно так же, как ломал нас через тех сирот. Мы — его рычаг. Мы — заложники, ради которых твой гордый отец теперь отдаст все. Майтимо застыл, и его рука на эфесе меча безвольно опустилась. Это было осознание окончательного краха: они считали, что спаслись, выбрав черную сталь Ангбанда. Но на самом деле они просто стали звеньями в цепи, которой Гноитель опутал дух их отца. Великий Феанаро, чье пламя должно было освещать мир, теперь стал пленником гнилостной твари Хаоса, вечно содрогающимся от мысли, что его «якоря» — его сын и племянник — могут снова оказаться в руках тщедушного палача. Они долго стояли в молчании, чувствуя, как черные стены Ангбанда смыкаются вокруг них.