Глава 10. Экзистенциальная данность.

      Пасхальные каникулы выдались хуже, чем любой учебный семестр. Гарри сидел за столом в гостиной Гриффиндора, уронив голову на раскрытый учебник по зельям. Перед глазами плыли строчки, слова сливались в бессмысленные пятна, а перо застыло в руке, так и не дописав предложение о свойствах корня мандрагоры. В гостиной было шумно — Невилл бормотал что-то о травологии, зарывшись носом в конспекты; Симус ругался на профессора Флитвика, задавшего огромное сочинение по чарам; Дин переписывал эссе по истории магии уже в третий раз. Но Гарри почти не слышал их. Звуки доносились будто сквозь толщу воды — приглушённые, далёкие, неважные.       Третьекурсникам по всем предметам задали горы домашних заданий. Невилл был на грани нервного срыва. И не он один.       — И это называется каникулы! — взорвался Симус Финниган. — Экзамены ещё через сто лет! О чём только они себе думают!       Гарри поднял голову, посмотрел на свои записи и понял, что не помнит, о чём писал последние десять минут. На пергаменте красовались кривые каракули, не имевшие никакого отношения к зельям. Он вздохнул и отложил перо. Внутри всё ныло — тягучей, не проходящей болью. Не физической. Другой. Усталость въелась в кости, смешалась с кровью, стала частью его. Он не высыпался, не успевал, не мог сосредоточиться ни на уроках, ни на тренировках, ни на том, что пытался читать. А он даже не читал. Гарри бросил взгляд на сумку — там, под скомканными пергаментами, лежала книга Дафны. «Человек среди людей: психология общения и искусство быть вежливым». Он не открывал её уже четыре дня. Каждый вечер он обещал себе: «Прочитаю хотя бы страницу». Каждый вечер находил тысячу причин отложить — домашние задания, тренировки, усталость, от которой слипались глаза. Книга пылилась, и Гарри чувствовал себя виноватым. Не только перед Дафной — перед самим собой. Потому что знал: если бы он взял себя в руки, если бы перестал жалеть себя, он бы нашёл время, но он не находил. И от этого становилось только хуже.       А времени действительно не было. После завтрака — тренировка. После тренировки — обед. После обеда — домашние задания до самого вечера. А между ними — бесконечные переходы по коридорам, где Гарри каждую секунду ждал подножки от слизеринцев. Крэбб и Гойл подкарауливали его на поворотах, на лестницах, у дверей библиотеки. Они не нападали открыто — слишком много свидетелей — но метко поставленная нога, вовремя выставленное плечо, толчок в спину… Гарри научился ходить, не отрывая глаз от пола, уворачиваться, перепрыгивать, падать так, чтобы не разбиться. Он просто не понимал. Как можно хотеть победить в квиддиче настолько сильно, чтобы быть готовым угробить другого человека? Не на поле, не в честном бою — а в коридоре, исподтишка, подло. Как можно не спать ночами, думая о том, как бы покалечить соперника?       Слизеринцы хотели выиграть Кубок любой ценой. Гарри вспомнил Дафну. Её слова о честной игре. Её «я хочу, чтобы Слизерин победил, но честно». И ему вдруг стало ещё тяжелее — потому что он не знал, как совместить в голове Дафну, которая верила в справедливость, и её однокурсников, которые хотели сломать ему ноги.       Но труднее всего приходилось Гермионе. Даже без прорицания у неё было несравненно больше предметов, чем у остальных. Вечером она последняя покидала гостиную, наутро первая приходила в библиотеку. Под глазами у неё были синяки, как у Люпина, а глаза то и дело на мокром месте. Гарри смотрел на неё иногда и думал: «Мы оба на грани. Только она держится из последних сил, а я уже начинаю сдаваться». Но он не сдавался полностью. Он просто очень устал.       Рон засел за подготовку апелляции. Клювокрыла надо было спасать. Покончив с очередной порцией своих уроков, он брал толстенные тома с увлекательными названиями: «Психология гиппогрифов», «Дичь или хищник? Исследование злобности гиппогрифов» — и уходил в них с головой, забыв даже про свою ненависть к Живоглоту.       Гарри подстраивал выполнение домашних заданий к расписанию тренировок и бесконечным напутственным беседам Вуда. Матч Гриффиндора со Слизерином был назначен на первое воскресенье после каникул. Сейчас слизеринцы опережали все команды на двести очков. А это значило, что гриффиндорцы выиграют Кубок только в том случае, если наберут большее количество очков, о чём Вуд без конца им напоминал. Стало быть, победа во многом зависела от Гарри: только он может, поймав снитч, принести команде сразу сто пятьдесят очков.       Вуд стал просто невыносим. Каждая тренировка превращалась в бесконечный поток указаний, требований, напоминаний. Он дышал в спину Гарри, следил за каждым его движением, критиковал даже самые удачные захваты.       — Запомни, Гарри, — не уставал повторять Вуд. — ты должен поймать снитч, только когда мы наберём больше пятидесяти очков. Больше пятидесяти, Гарри, иначе матч мы выиграем, а Кубок будет не наш. Ты это усвоил? Ты должен поймать снитч...       — Я ПОНЯЛ, ОЛИВЕР! — сорвался в конце концов Гарри.       Он сорвался и тут же почувствовал себя виноватым. Вуд — не враг. Вуд тоже хочет победить. Вуд мечтает о профессиональном квиддиче, и этот матч — его последний шанс проявить себя. Но почему давление Вуда не становится легче от того, что Гарри его понимает? Почему понимание не уменьшает тяжести на плечах? Гарри вдруг поймал себя на мысли, что не уверен — а не слишком ли сильно Вуд на него наседает? Он не знал ответа. И от этого на душе скребли кошки.       Предстоящий матч буквально свёл с ума всех гриффиндорцев. Последний раз они выиграли Кубок семь лет назад, когда ловцом был легендарный Чарли Уизли (второй сын в семье Уизли). Но Гарри был готов побиться об заклад, что никто, даже Вуд, так страстно не желал победить, как он. Неприязнь между ним и Малфоем достигла своего пика. Малфоя до сих пор жгло воспоминание о комке грязи в затылок, тем более что Гарри как-то удалось избежать наказания. А Гарри всё ещё помнил лжедементоров, которыми Малфой хотел сорвать матч, и если бы не предупреждение Дафны у него, возможно, получилось бы задуманное. Но больше всего он хотел отомстить Малфою за Клювокрыла — одержать над ним победу перед всей школой.       Гарри сидел за столом, смотрел на свои руки — бледные, с дрожащими пальцами — и думал о странных вещах. Он стал ловцом не потому что мечтал об этом. Он стал ловцом, потому что на первом курсе поймал напоминалку Невилла. Просто оказался в нужном месте в нужное время. А потом профессор Макгонагалл — не спросив его мнения, не поинтересовавшись, хочет ли он вообще играть — назначила его ловцом. Несмотря на то, что первокурсникам квиддич был запрещён. Он нарушил правило. Ему разрешили нарушить правило. А другие первокурсники — те, кто тоже мечтал о квиддиче, кто тренировался на заднем дворе своих домов, кто ждал своего шанса — их не взяли.       Гарри закрыл глаза. Им наверное было обидно. Очень обидно. Они смотрели на него — одиннадцатилетнего мальчика, который ещё не умел как следует летать, но которого уже включили в команду — и думали: «Почему ему можно, а нам нет? Потому что он знаменит? Потому что он — Мальчик-Который-Выжил?» Гарри стиснул перо. Ему было неприятно, очень неприятно. Не потому что его вина — он не просил места в команде, не требовал, не настаивал, но он принял его. И теперь не знал — заслужил ли он его. Его взяли в команду за навыки и талант? Или потому, что он — Мальчик, который выжил? Или потому, что его отец тоже играл в квиддич?       Гарри не знал ответа. И это отсутствие ответа мучало его больше, чем усталость, больше, чем подножки слизеринцев, больше, чем давление Вуда. Он открыл глаза и посмотрел на свои записи. Свойства корня мандрагоры. Он не помнил ни одного.       — Я не вывезу. — прошептал он одними губами.       Но он знал — вывезет, потому что у него нет выбора. Он перевернул страницу учебника, взял перо и продолжил писать. А мысли кружились где-то далеко — о Дафне, о книге, которую он не читает, о том, что она, наверное, спросила бы: «Ты в порядке, Поттер?» и он бы не нашёлся, что ответить.

***

      Обед в Большом зале в тот день начался обычно — с гомона, звона столовых приборов и запаха жареного мяса. Гарри сидел между Роном и Гермионой, машинально накладывая себе картофельное пюре, но есть не хотелось. Мысли о тренировках, о давлении Вуда, о книге Дафны, которую он не читал, о том, что он, возможно, занял чужое место в команде — всё это смешалось в тяжёлый, вязкий комок, который не рассасывался.       Он поднял голову, чтобы сказать Рону что-то о домашнем задании по зельям, и вдруг замер. За слизеринским столом сидела Астория. Маленькая, худенькая, с коричневыми волосами, собранными в два хвостика. Она смотрела в тарелку, не поднимая глаз. Лицо у неё было бледное, распухшее, с красными веками — она явно плакала. Долго. Сильно. Но сейчас не плакала. Просто сидела и смотрела в одну точку.       Рядом с ней — Дафна. Гарри не узнал её сначала. Не потому, что она изменилась внешне — она была в обычной школьной мантии, светлые волосы собраны в низкий хвост — а потому что в ней было что-то… другое. Сломанное. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей: под глазами залегли тёмные круги, лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. И Гарри не мог в это поверить, что она не замаскировала мешки под глазами косметикой. Это было так не похоже на Дафну. На ту, кто всегда выглядел безупречно. На ту, кто, казалось, контролировала каждую деталь своей внешности. Она вышла в Большой зал — перед всем Хогвартсом — с опухшим лицом и тёмными кругами под глазами. Значит, случилось что-то серьёзное, очень серьёзное. Дафна держала ложку с супом и пыталась накормить сестру.       — Астория. — сказала она тихо, но Гарри, который смотрел на них не отрываясь, почти прочитал по губам. — Съешь хоть немного, пожалуйста.       Астория покачала головой, не поднимая глаз. Дафна вздохнула, положила ложку и что-то прошептала ей на ухо. Её рука легла на плечо сестры — мягко, успокаивающе. Рядом с ними сидела Трейси Девис. Она что-то говорила — быстро, тихо, пытаясь их отвлечь, поддержать, но в её голос тонул в общем шуме, и Гарри не разбирал слов.       Потом Астория вдруг встала. Резко, как будто её подбросило. Её лицо исказилось — Гарри успел заметить, как задрожали её губы, как расширились глаза, как по щеке скатилась одна слеза. И она побежала. К выходу из Большого зала, расталкивая учеников, не глядя по сторонам. Дафна вскочила следом, даже не поправив мантию, не обернувшись на Трейси. Она бежала за сестрой, и Гарри видел, как её светлые волосы развеваются за спиной. Рон проводил их взглядом, отложил вилку и хмыкнул.       — Похоже, у слизеринок проблемы. — сказал он с лёгкой насмешкой. — Наверное, их родители не купили им что-то за миллион галлеонов по их прихоти.       Гарри почувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злоба на друга. Он не знал, почему она появилась. Не знал, почему ему так неприятны слова Рона. Может быть, потому что он знал Дафну. Знал, что она не плачет из-за денег, не показывает усталость просто так. Если она вышла в Большой зал с опухшим лицом — значит, случилось что-то, что нельзя скрыть. И слова Рона были не просто бестактностью. Они были оскорблением.       — Рон...— начал Гарри, но Гермиона опередила его.       Она отложила книгу — ту самую толстенную «Быт и нравы британских маглов» — и посмотрела на Рона с ледяным спокойствием. В её глазах горел гнев.       — Это не так, Рон. Неужели вы не знали? — спросила она.       — Что не знали? — Рон скрестил руки на груди.       Его голос прозвучал грубо, с вызовом. Он всё ещё злился на Гермиону за Коросту, за то, что она не признала вину Живоглота, за то, что они до сих пор не помирились. Гермиона посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.       — У них мама умерла. — сказала она.       Тишина. Наступила та самая тишина, которая бывает только после страшных слов. Когда воздух становится плотным, а каждый звук — слишком громким. Гарри почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он посмотрел на пустой слизеринский стол, на тарелки с нетронутой едой, на следы, оставленные Дафной и Асторией. Мама умерла. У Дафны умерла мама. Рон открыл рот, потом закрыл. Его лицо вытянулось, глаза расширились. Он перевёл взгляд на Гермиону, потом на Гарри, потом снова на Гермиону.       — Даже я, — сказал он тихо. — не хотел бы потерять мать на Пасху.       В его голосе не было злости, только стыд. Глубокий, тяжёлый стыд за свои слова. Гермиона не ответила. Она снова взяла книгу и уткнулась в неё, давая понять, что разговор окончен. А Гарри не мог отвести взгляд от двери, за которой исчезли Дафна и Астория. Он думал о том, что Дафна потеряла маму. Что она, наверное, плакала. Что она не спала ночами. Что она кормила сестру с ложки, потому что та не могла есть сама. Что она не замаскировала мешки под глазами, потому что ей было всё равно. Ему захотелось найти её. Сказать что-то. Что угодно — лишь бы она не чувствовала себя такой одинокой. Но что говорить? Какие слова могут утешить после смерти матери? Он не знал. Гарри встал из-за стола. Рон окликнул его, но он не обернулся. Вышел из Большого зала и пошёл по коридору, сам не зная куда. Ноги его сами принесли его к кабинету Люпина. Он остановился перед дверью. Поднял руку, чтобы постучать — и замер. «Что я ему скажу? — подумал Гарри. — "Профессор, у моей знакомой умерла мама, и я не знаю, как её утешить"?» Он опустил руку. «Он спросит, кто она. Скажет, что я должен подумать о себе. Что мне нельзя отвлекаться перед матчем. Что смерть — это часть жизни». Но Люпин потерял друзей. Он знает, что такое боль. Может быть, он подскажет. Гарри снова поднял руку — и снова опустил. Он стоял перед дверью в нерешительности, чувствуя, как внутри борется желание помочь и страх показаться глупым. «Дафна никогда не просила меня о помощи. — подумал он. — Она всегда была сильной. Всегда знала, что сказать. А теперь… что, если я приду, а ей не нужны мои слова? Что, если я только сделаю хуже?»       Он сжал кулак, разжал, и всё-таки постучал. Сначала тихо — так, что сам едва услышал. Потом сильнее, решительнее. За дверью послышались шаги — медленные, усталые. Дверь открылась, и на пороге появился профессор Люпин. Он выглядел ещё хуже, чем обычно — бледный, с глубокими тенями под глазами, в поношенной мантии, которая висела мешком. Увидев Гарри, он нахмурился.       — Я не верну тебе Карту, Гарри. — сказал он устало, даже не дослушав. — Я уже говорил. Не сегодня и не завтра. Это не обсуждается.       Гарри покачал головой.       — Я не о Карте, профессор. Мне нужен совет. Очень нужен. И я… — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не знаю, к кому ещё обратиться.       Люпин приподнял бровь. В его глазах мелькнуло удивление — и что-то похожее на сочувствие.       — Заходи. — сказал он, отступая вглубь кабинета. — Садись.       Гарри вошёл. Кабинет был завален книгами, свитками пергамента, пустыми чашками из-под чая. На столе горела одинокая свеча, отбрасывая пляшущие тени на стены. Гарри сел на край стула, не зная, с чего начать.       — Я бы поговорил об этом с отцом. — сказал он тихо, глядя в пол. — Но он мертв. И я… мне нужен кто-то, кто… кто мог бы просто помочь мне разобраться.       Люпин молчал, не перебивал и не задавал вопросов, а просто ждал. Гарри выдохнул.       — У девушки, которая мне нравится, умерла мать. — сказал он и сам поймал себя на том, что произнёс это вслух.       Слова вырвались сами собой — неожиданно, неконтролируемо. Он не планировал говорить это. Не думал, что скажет, но сказал. И теперь не мог забрать. Люпин посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было удивления — скорее, тёплая, грустная понимающая усталость.       — Я понимаю. — сказал он тихо. — Моя мать умерла, когда я был примерно в твоём возрасте. Это… это тяжело.       — Я хочу помочь ей. — сказал Гарри, чувствуя, как внутри разливается отчаяние. — Она помогала мне не раз, а я… я не знаю, что делать. Слова кажутся пустыми. Я не могу вернуть её маму. Я не могу сделать её боль меньше.       Люпин откинулся на спинку стула.       — Я сам не мастер в таких делах, Гарри. — признался он. — Я никогда не умел говорить правильные слова, но… может быть, просто попробуй её утешить? Предложи шоколад. Шоколад, знаешь ли, иногда помогает. Поднимает настроение.       Гарри посмотрел на него с таким выражением, будто Люпин предложил ему станцевать ритуальный танец посреди Большого зала.       — Круто, профессор. — сказал он с горьким сарказмом. — Я подойду к ней и скажу: «Мне очень жаль, что твоя мать умерла, поэтому держи шоколадку». Да она мне этот шоколад засунет куда подальше и глубже и пошлёт к Мордреду.       Люпин поморщился.       — Да, прости. — сказал он, потирая переносицу. — Глупый совет. Не подумал.       — Ничего. — буркнул Гарри. — Я тоже не знаю, что делать.       Люпин задумался.       — Может быть… — начал он медленно. — может быть, тебе стоит просто спросить у неё самой?       — О чём?       — Спросить, чем ты можешь ей помочь. Не придумывать, не гадать, а спросить. Она сама скажет, если захочет.       Гарри замер. «Спросить у неё самой» — повторил он про себя. — «Не угадывать, не пытаться спасти, а просто — спросить». Это было так просто и так страшно одновременно.       — Я попробую. — сказал он. — Только… я не знаю, где она. Может быть, в своей гостиной, а может быть, в другом месте. Я не могу узнать её местоположение.       Люпин вздохнул. Тяжело, устало, будто принимал решение, которое не хотел принимать.       — Я не отдам тебе Карту, Гарри. — сказал он твёрдо. — Но… я могу показать тебе, где она. Один раз. И только потому, что речь идёт не о твоих похождениях, а о чём-то более важном.       Он подошёл к столу, открыл ящик и достал знакомый пожелтевший пергамент, положил Карту на стол и коснулся её палочкой.       — Торжественно клянусь, что замышляю шалость. — прошептал он.       Карта проявилась — тонкие чёрные линии, точки с именами, бесконечные коридоры Хогвартса. Гарри искал имя слизеринки глазами по карте,… и нашёл.       — Вот. — сказал он, указывая на крошечную точку. — Башня астрономии. Она там.       Дафна Гринграсс. Имя было написано чёткими буквами, но Гарри смотрел на него так, будто видел его впервые. Она была одна. На башне астрономии. На холоде. Одна.       — Дафна Гринграсс. — прочитал Люпин вслух. В его голосе не было осуждения, удивления или вопроса. Просто констатация факта. — Это она? Та девушка, которая тебе нравится?       — Да… — сказал Гарри, чувствуя, как щёки начинают гореть.       Люпин не стал уточнять. Он кивнул, сложил Карту и убрал в ящик стола.       — Иди прямо сейчас, Гарри. — сказал он. — Не откладывай. Иногда… иногда просто быть рядом — уже помощь.       Гарри поднялся. В груди колотилось что-то тёплое и тревожное одновременно. Он знал, что должен идти. Знал, что это правильно. Но внутри всё сжималось от страха — а вдруг она прогонит его? Вдруг она не захочет его видеть?       — А если она… — начал он.       — Если она скажет, чтобы ты ушёл — уйдёшь. — спокойно сказал Люпин. — Если скажет, чтобы ты остался — останешься. Если захочет молчать — будешь молчать рядом. Не пытайся её спасти, Гарри. Просто будь рядом. Иногда это всё, что нужно.       Гарри кивнул. Слова Люпина легли на душу чем-то тёплым, почти успокаивающим.       — Спасибо, профессор Люпин. — сказал он.       — Не за что, Гарри. — ответил Люпин. — Удачи.       Гарри вышел в коридор и почти побежал к лестнице, ведущей в башню астрономии. Сердце колотилось где-то в горле, в голове крутились обрывки мыслей, но он не останавливался. «Просто будь рядом» — повторял он про себя. — «Просто будь рядом». Он свернул за угол, потом ещё один, перепрыгнул через исчезающую ступеньку и выскочил на лестницу, ведущую наверх. Он шёл быстро, почти бегом, но теперь, когда цель была так близко, ноги стали ватными, а сердце колотилось где-то в горле. Дверь была приоткрыта — узкая полоска тёплого света падала на каменный пол коридора. Гарри замер. Он услышал плач. Тихий, сдавленный, отчаянный — тот, который стараются скрыть, но не могут. Слёзы срывались с губ беззвучно, перемежаясь судорожными вздохами. Гарри застыл, не в силах пошевелиться.       Дафна Гринграсс плакала. Та самая Дафна, которая смотрела на мир с ледяным спокойствием. Которая объясняла ему манипуляции сухим, ровным голосом. Которая называла Драко «обиженным идиотом» и изящно поправляла выбившуюся прядь волос. Теперь плакала.       Гарри не знал, что делать. Этот момент не был подходящим. Он мог уйти. Сделать вид, что ничего не слышал. Вернуться в гостиную, лечь спать и притвориться, что этого плача никогда не было. Но он не мог. Он толкнул дверь. Та бесшумно открылась, и Гарри шагнул внутрь. На башне было холодно. Ветер гулял между зубчатыми стенами, трепал волосы, забирался под мантию. Дафна стояла у балкона, спиной к нему. Её плечи дрожали — она пыталась успокоиться, вытирала слёзы рукавом, но они всё равно текли. При свете солнца Гарри видел, как блестят мокрые дорожки на её щеках.       — Дафна? — тихо позвал он.       Она замерла. Вся — будто превратилась в ледяную статую. Секунда — и её рука метнулась к лицу, быстрым, резким движением стирая следы слёз. Она обернулась. Её глаза были красными, опухшими — такими же, как у Астории в Большом зале. Но в них не было слабости, только вызов. И боль, которую она отчаянно пыталась спрятать.       — Чего тебе, Поттер? — спросила она.       Голос был хриплым — от слёз, от холода, от напряжения.       — Не мне, а тебе. — сказал Гарри, делая шаг вперёд. — Я слышал… о твоей потере.       Дафна сжала губы. Её пальцы вцепились в край каменного парапета так, что побелели костяшки.       — И ты решил, что тебе есть что мне сказать? — спросила она.       — Я решил, что понимаю твои чувства. — ответил Гарри. — У меня тоже мама мертва.       Дафна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, раздражение.       — Твоя мать умерла, когда ты был маленьким. — сказала она. — Ты её не знал.       — Да. — согласился Гарри. — Но я знаю, что это больно — терять близкого человека. И я знаю, что иногда нет слов.       Он сделал ещё шаг. Между ними оставалось всего несколько футов.       — Дафна, я хочу помочь. — сказал он. — Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?       Она молчала несколько секунд. Ветер трепал её светлые волосы, и одна прядь, как всегда, упала на лицо. Дафна не поправляла её.       — Просто помолчи. — сказала она.       Гарри кивнул. Он подошёл к парапету, встал рядом с ней и посмотрел на небо. Солнце висела высоко, и Гарри подумал, что она, наверное, видела сотни таких разговоров, а может быть тысячи.       Они стояли молча. Минуту. Две. Пять. Дафна больше не плакала. Она просто смотрела вверх, и Гарри видел, как её ресницы дрожат.       — Знаешь, почему моя мама умерла? — спросила она негромко.       Гарри покачал головой.       — Из-за проклятия. — сказала Дафна. — Наш род проклят.       Она говорила ровно, почти без эмоций, будто пересказывала выученный урок. Но Гарри слышал — под этим спокойствием скрывалась боль, которую она носила в себе годами.       — Когда-то давно, — продолжала Дафна. — моя прапрапра и ещё много пра бабушка отказала слишком настойчивому кавалеру. Не захотела выходить за него замуж. И тогда тот кавалер проклял её. И весь её будущий род.       — Проклял? — переспросил Гарри.       — Да. Это наследственное проклятие. — кивнула Дафна. — Все женщины в роде Гринграсс умирают рано. Жизнь ускоряется вдвое после рождения ребёнка. Мама родила нас с Асторией — и её часы жизни пошли в четыре раза быстрее.       Гарри почувствовал, как внутри всё холодеет.       — Поэтому она умерла. — сказала Дафна. — Не от болезни. Не от несчастного случая. Проклятие догнало её.       Она замолчала. Гарри смотрел на её профиль — острый, бледный, прекрасный — и не знал, что сказать.       — А нельзя… — начал он. — Нельзя снять проклятие?       — Уже всё перепробовали. — ответила Дафна. — Родители обращались к лучшим целителям, к знахарям, к гадалкам. Ничего не помогает. Проклятие не снимается.       — Но есть же… — начал Гарри.       — Нет, Гарри. — перебила Дафна. — Ничего не помогает. Моя мама искала лекарство до последнего дня, но так и не нашла.       Гарри замолчал. Он думал о том, что Дафна носила это знание в себе всё это время. Когда они разговаривали в больничном крыле. Когда она объясняла ему про газлайтинг и проекцию. Когда сидела в коридоре, уставшая, но не сломленная. Она знала, что её жизнь может быть короткой. Знала, что Асторию ждёт то же самое. И всё равно вставала каждое утро. Всё равно помогала ему. Всё равно была сильной.       — Меня и Асторию тоже ждёт такая участь. — сказала Дафна. — Когда-нибудь. Наши часы начнут тикать быстрее, чем у других.       В её голосе не было страха, только усталое принятие.       — Теперь ты знаешь. — сказала она. — Можешь уйти. Жалеть меня не надо.       Гарри не ушёл. Он стоял рядом, смотрел на небо и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлое, горячее чувство. Не жалость — она не выносила жалости. Что-то другое. Может быть, ярость. Может быть, отчаяние. Может быть, желание найти того, кто проклял её род, и заставить его ответить. Но он ничего не сказал. Он просто протянул руку и взял её за руку. Пальцы Дафны были холодными — от ветра, от долгого стояния на башне, от всего, что она пережила. Гарри сжал их осторожно, не сильно, не навязчиво — просто давая почувствовать, что он рядом.       Дафна не отдёрнула руку, не сказала «отпусти», не усмехнулась. Она просто стояла и смотрела на небо. А Гарри стоял рядом и держал её за руку. Ветер стих. Солнце спряталось за облаками. Внизу, в замке, кто-то смеялся — далёкий, чужой смех, не имеющий отношения к ним.       — Спасибо, Гарри. — сказала Дафна тихо, не глядя на него.       — Не за что, Дафна. — ответил Гарри.       Они стояли так долго. Может быть, минуту. Может быть, час. Гарри не знал, сколько времени прошло. Знал только, что не хочет отпускать её руку. Никогда больше не хочет отпускать её руку. Ни за что на свете. Он должен быть рядом и помочь ей.