Глава 11. Парадоксы и поцелуй.

      Накануне матча в гриффиндорской гостиной стоял тот особенный шум, который бывает только перед решающей игрой. Никто не занимался обычными делами. Даже Гермиона, которая обычно пользовалась любой свободной минутой для учёбы, сидела с пустыми руками и нервно теребила край мантии.       — Не могу работать. — сказала она, когда Гарри взглянул на неё. — Не могу сосредоточиться.       Шум в гостиной стоял невообразимый. Фред с Джорджем, чтобы дать выход обуревавшим их чувствам, орали и буйствовали сильнее, чем всегда. Кто-то взорвал петарду, кто-то пел, кто-то спорил о тактике. Оливер Вуд сидел в углу, склонившись над картой поля, и волшебной палочкой гонял по ней фигурки игроков, что-то про себя бормоча. Анджелина, Алисия и Кэти смеялись над проделками Фреда и Джорджа.       Гарри сидел с Роном и Гермионой, отрешившись от всего и вся. Он старался не думать о завтрашнем дне — о снитче, о дементорах, о том, что будет, если он промахнётся. Потому что всякий раз, как он о нём думал, что-то огромное и ужасное начинало шевелиться у него под ложечкой. Но ещё больше он старался не думать о том, что узнал от Дафны. Но не получалось. Мысли возвращались к ней снова и снова, как прилив, который не остановить. Он смотрел на огонь в камине, но видел её лицо на башне астрономии — бледное, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. Он слышал её голос, когда она говорила: «Меня и Асторию тоже ждёт такая участь».       «Неужели Дафна будет вынуждена умереть рано из-за рождения ребёнка?» — мысль была острой, как осколок стекла. Она резала изнутри, не давала дышать.       Гарри сжал край скамьи. «Какой кусок дерьма вообще проклял род Гринграссов?» — гнев поднимался горячей волной. Он не знал этого человека, не знал его имени, не знал, где он жил и когда умер. Но уже ненавидел его всей душой. Ненавидел за то, что он сделал с Дафной, с Асторией, с их матерью и другими женщинами из рода Гринграсс.       Но гнев не помогал. Он только мешал думать. «Как можно снять проклятие?» — думал Гарри, заставив себя переключиться. Он вспомнил слова Дафны: её родители искали лекарство до последнего дня. Искали — и не нашли. Но лекарство — это одно. А снятие проклятия — совсем другое.       «А если лекарство и не нужно?» — подумал он. — «Если просто снять проклятие?» Гарри не знал, работает ли это так. Он вообще ничего не знал о проклятиях, тем более о родовых. Но логика подсказывала: если проклятие наложил кто-то, может быть, его может кто-то отменить? «Если найти потомка того, кто проклял их род, и попросить потомка снять проклятие его предка?»       Гарри замер. Эта мысль показалась ему одновременно безумной, абсурдной, гениальной и единственно возможной. Он не знал, можно ли так сделать. Не знал, есть ли у того проклинателя потомки. Не знал, согласятся ли они помочь. Но он знал одно: все Гринграссы искали лекарство, но никто не искал способа, чтобы проклятие исчезло вообще.       «Может быть, они просто не думали об этом?» — Гарри провёл рукой по лицу. — «Может быть, они были слишком сосредоточены на том, чтобы замедлить неизбежное — и не пытались остановить его совсем?»       Горящий уголь в камине тихо щёлкнул, рассыпая искры. Гарри смотрел на них, но видел только Дафну. Её лицо, её голос, её холодные пальцы, которые он держал в своей руке на башне астрономии. «Мне нужно обсудить это с ней» — понял он вдруг. — «Не решать за неё. Не искать решение её проблемы за её спиной. А просто… поговорить».       Он не знал, обрадуется ли она. Не знал, захочет ли она вообще снова говорить об этом с ним. Но он знал, что не может молчать. Не после того, как она открыла ему свою боль.       — Мы завтра непременно победим, Гарри. — сказала Гермиона, отрывая его от мыслей. Вид у неё был определённо непобедоносный.       — У нас же есть «Молния». — поддержал её Рон.       — Да... — кивнул Гарри, чувствуя, как у него засосало под ложечкой.       Все с облегчением вздохнули, когда Вуд наконец приказал:       — Команда! Отбой! Завтра важный день, и нужно лечь раньше!       Гарри поднялся, но не для того, чтобы пойти лечь спать. Он точно знал, что сейчас сделает.       — Мне нужно проверить метлу в сарае для метел. — сказал он Рону и Гермионе. — Убедиться, что слизеринцы ничего с ней не сделали перед матчем. Я быстро.       Он не ждал ответа. Он просто вышел из гостиной, и картина за ним закрылась с тихим, едва слышным стуком. В коридоре было тихо. Факелы горели ровным светом, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Гарри остановился и закрыл глаза.

«Где она?»

      Карты мародёров у него не было. Он не мог просто взглянуть на пергамент и найти её имя. Люпин забрал карту и не вернул. Гарри перебрал в голове всевозможные места. Библиотека. Слизеринская гостиная. Но он знал Дафну. Знал, что после того, что она рассказала ему на башне, она не будет сидеть в библиотеке и не будет прятаться в гостиной. Она будет там, где можно побыть одной. Где можно смотреть на небо и думать о чем-то своём.       Он повернул к лестнице, ведущей наверх в башню астрономии. Он не был уверен, что она там, но если она была где-то, где можно спрятаться от мира — это было именно там. Сердце Гарри колотилось где-то в горле, но он не останавливался. Он должен был её найти. Шаги мальчика гулко отдавались от каменных ступеней, ветер становился всё сильнее с каждым пролётом. Он уже знал этот путь — каждый поворот, каждую щель в стене, каждую ступеньку, на которую наступал. Башня астрономии стала их местом. Местом, где слова становились честными, а тишина — громче любых признаний.       Дверь на верхнюю площадку была приоткрыта, как и в прошлый раз. Гарри толкнул её и вышел наружу. Закат был невероятным. Небо полыхало оранжевым и розовым, переходящим в глубокий пурпур у горизонта. Облака тянулись тонкими белоснежными полосами, и солнце, уже почти скрывшееся за линией леса, оставляло последние тёплые лучи на каменных зубцах башни. Ветер стих — будто даже природа затаила дыхание перед наступающей ночью.       Дафна стояла у парапета. Она не обернулась, когда он вошёл. Просто стояла, опершись руками о каменный край, и смотрела вдаль. Светлые волосы чуть шевелились на ветру, мантия мягко струилась вокруг фигуры, и в этом закатном свете она казалась почти нереальной — частью этого вечера, этого неба, этой тишины.       Гарри подошёл медленно и аккуратно. Он не хотел нарушать её момент, не хотел вторгаться в её мысли. Но он знал, что должен быть здесь. Он встал рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы она знала — он пришёл.       — Красивый закат. — сказал он тихо.       Дафна не ответила сразу. Она смотрела на горизонт, где оранжевое встречалось с розовым, и Гарри видел, как её глаза отражают этот свет.       — Да. — сказала она наконец. — Люблю закаты. В них есть что-то... прощальное.       — Прощальное? — переспросил Гарри.       — Да, ведь день уходит. Он никогда не вернётся, ведь на смену ему придёт совершенно другой день. Но этот день был. И был очень красивым и непохожим на другие.       Гарри понял, что она говорит не только о закате. Они помолчали. Солнце опускалось всё ниже, и тени становились длиннее. Гарри чувствовал, что момент настал. Он должен сказать, ведь он просто не мог больше молчать.       — Дафна. — начал он. — Я думал о том, что ты рассказала мне. О проклятии.       Она не повернулась, но он видел, как напряглись её плечи.       — Я подумал... — Гарри запнулся, подбирая слова. — Вы с родителями искали лекарство. Вы пытались замедлить действие проклятия. Но... а если не замедлять? А если просто снять его?       Дафна повернула голову. В закатном свете её глаза казались почти золотыми.       — Что ты имеешь в виду?       — Я не знаю, работает ли это так. — признался Гарри. — Но если проклятие наложил какой-то волшебник... может быть, его потомок может его отменить? Если найти того, кто происходит от того самого волшебника... и попросить его снять проклятие? Проклятие же родовое, значит его может снять родственник проклинателя?       Дафна смотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было насмешки — только лёгкая, почти грустная тень.       — Ты думаешь, мы не пытались? — спросила она. — Мои родители искали любого, кто мог бы хоть что-то знать. Все говорили одно: найти того, кто проклял наш род, почти нереально. Слишком много веков прошло. Слишком много ветвей. Практически невозможно.       Гарри помолчал несколько секунд, а потом сказал:       — Нет ничего невозможного.       Дафна коротко усмехнулась. Усмешка была лёгкой, почти без горечи, но в ней слышалась усталость.       — Все так говорят. — сказала она. — «Нет ничего невозможного», «Главное — верить». Но так не бывает, Гарри. Это не волшебная сказка, это суровая реальность.       Гарри смотрел на неё. На её профиль, освещённый закатом. На прядь волос, упавшую на лицо. На руки, сжимающие каменный край парапета.       — Когда-то все думали, что после смертельного проклятия невозможно выжить. — сказал он. — Но я выжил.       Дафна медленно повернулась к нему. Она смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — может быть, удивление. Может быть, надежда. Может быть, что-то ещё, чему Гарри не мог найти названия.       — То есть ты... — начала она и замолчала, но потом улыбнулась — не саркастически, не горько, а почти тепло. — Ты невозможное, но случившиеся? Получается, ты в какой-то степени... парадокс.       Гарри нахмурился.       — Парадокс? — переспросил он.       Он знал это слово. Слышал его раньше, но он не знал, что оно значит. Не до конца. Не так, чтобы объяснить словами самому.       — Я не... — начал он и замолчал. — Я не совсем понимаю, что это значит.       Дафна посмотрела на него с лёгким удивлением, потом её улыбка стала чуть шире.       — Правда? Ты не знаешь, что такое парадокс?       — Правда. — признался Гарри. — Я знаю, что это слово существует, но не знаю, что оно означает.       Дафна не засмеялась над его невежеством, но в её глазах мелькнула искорка — первая искорка, которую он видел после того, как узнал о причине смерти её матери.       — Парадокс, — начала Дафна, и её голос стал ровнее, будто она снова входила в привычную роль наставницы. — это ситуация, высказывание или рассуждение, которое выглядит противоречивым, неожиданным или расходится с общепринятым мнением, а иногда — и со здравым смыслом и логикой.       Гарри слушал, не перебивая. Закат уже почти погас, и звёзды начинали проступать на тёмно-синем небе. Ветер стих, и голос Дафны звучал особенно отчётливо — тихий, спокойный, чуть задумчивый.       — Часто парадокс лишь на первый взгляд кажется нелогичным. — продолжала она. — Но при более глубоком рассмотрении в нём может вскрыться глубокая истина. Само слово пришло из древнегреческого: paradoxos означает «неожиданный», «странный» — от para, «против, вопреки», и doxa, «мнение».       Гарри кивнул. Он понял слова, но всё ещё пытался соединить их с тем, что она сказала про него.       — То есть… — начал он медленно. — я — неожиданный?       Дафна усмехнулась на этот раз мягче, чем обычно.       — Ты — противоречие. — сказала она. — Ты выжил там, где никто не выживал. Ты — Мальчик-Который-Выжил, но при этом ты не ведёшь себя как герой из легенд. Ты сомневаешься, злишься, боишься. И при этом делаешь то, на что другие не решаются. Ты не вписываешься в ожидания. И это делает тебя… парадоксальным.       Гарри задумался.       — Я раньше не думал об этом так. — сказал он. — Я думал, что парадокс — это что-то… неправильное. Ошибка в логике.       — В каком-то смысле так и есть. — согласилась Дафна. — Но иногда ошибка в логике открывает новый способ смотреть на вещи. Например: «Я знаю, что ничего не знаю». Это высказывание противоречит само себе. И в нём есть глубокая истина.       Гарри усмехнулся.       — Я часто так говорю. — признался он. — Про себя. Что я ничего не знаю.       — И это делает тебя мудрее, чем ты думаешь. — сказала Дафна. — Потому что тот, кто признаёт своё незнание, всегда готов учиться.       Они замолчали. Звёзды становились ярче, и Гарри вдруг заметил, что стоит совсем близко к Дафне. Их плечи почти касались.       — Спасибо, Дафна. — сказал он. — За то, что объяснила.       — Всегда пожалуйста. Кто-то же должен рассказать тебе такие интересные вещи. — ответила Дафна.       Гарри чувствовал, что не хочет уходить. Он стоял и смотрел на звёзды, и ему было спокойно. Впервые за долгое время — просто спокойно. Ему спокойно каждый раз, когда она рядом.       — Я хочу помочь тебе, Дафна. — сказал он тихо. — Я знаю, что это сложно. Что почти невозможно. Но я не могу просто сидеть и смотреть.       Дафна повернулась к нему. В её глазах отражались звёзды.       — Я знаю, Гарри. — сказала она. — И это тоже делает тебя парадоксом. Ты хочешь помочь тому, кого почти не знаешь. Ты готов идти против всех правил. И в этом есть что-то… нелогичное.       — Но правильное? — спросил Гарри.       — Возможно. — ответила Дафна с лёгкой улыбкой.       Башня астрономии медленно погружалась в сумерки. Закат уже почти погас, оставив после себя лишь тонкую полоску багрового на горизонте, и теперь небо наливалось глубоким, бархатным синим. Звёзды проступали одна за другой — сначала самые яркие, потом те, что светят слабее, и вскоре всё небо было усыпано мерцающими точками, словно кто-то рассыпал по тёмной ткани горсть белых драгоценных камней.       Гарри стоял у парапета, чувствуя, как лёгкий ветер касается его лица. Он смотрел на звёзды, но краем глаза всё время видел её — светлые волосы, бледный профиль, руки, сложенные на каменном краю. Она была здесь. Рядом. И это было важнее всех звёзд.       — Я расскажу тебе о самом популярном парадоксе. — сказала Дафна, и её голос был тихим, почти задумчивым. — Парадоксе лжеца.       Гарри повернулся к ней. Ему нравилось, когда она говорила — ровно, спокойно, с той лёгкой уверенностью, которая появлялась у неё, когда она объясняла что-то важное.       — Парадокс лжеца — это логическая головоломка. — продолжала Дафна. — Она возникает, когда человек говорит фразу, ссылающуюся на саму себя. Самый простой вариант: «Я лгу».       Гарри нахмурился.       — То есть… если я говорю «я лгу»… — начал он.       — Если это высказывание правда, то оно является ложью. — кивнула Дафна. — Но если оно является ложью, то становится правдой. Получается замкнутый круг. Попытка присвоить ему значение приводит к логическому противоречию.       Гарри задумался. В голове закрутилась мысль, которая никак не хотела укладываться в привычную логику.       — Это как с Пиноккио. — сказал он вдруг.       Дафна приподняла бровь.       — Что?       — Ну, у Пиноккио нос растёт, когда он врёт. — объяснил Гарри, чувствуя, как по губам расползается лёгкая улыбка. — То есть если он скажет «Я лгу», то его нос по идее должен вырасти. Но если он вырастет, то его фраза «Я лгу» — правда, и нос не должен расти. А если он не вырастет, то это неправда, и нос должен вырасти. Замкнутый круг.       Дафна посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, смешанное с одобрением.       — Очень неплохая ассоциация. — сказала она. — Пиноккио — это классическая иллюстрация самореференции.       — Самореференции? — переспросил Гарри.       — Когда утверждение ссылается на само себя. — объяснила Дафна. — В классической логике любое утверждение должно быть либо истинным, либо ложным. Но здесь возникает ситуация, когда попытка присвоить ему значение приводит к противоречию.       Гарри смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти уютное чувство. Ему нравилось, как она говорила. Как подбирала слова. Как смотрела на него, когда объясняла что-то новое.       — И что же тогда? — спросил он. — Это значит, что никакого решения нет?       — Философы и логики предлагали разные подходы. — ответила Дафна. — Но единого решения, которое устроило бы всех, до сих пор нет. Парадокс лжеца — это не просто головоломка. Он показал, что наши привычные представления об истине и языке могут давать сбои. И это стимулировало развитие математической логики.       Гарри помолчал. Он смотрел на звёзды, на её профиль, на то, как ветер играет с её волосами.       — Значит, парадокс — это когда логика говорит «нет», — медленно сказал он. — а истина говорит «да»?       Дафна повернулась к нему. В её глазах отражался свет первых звёзд.       — Иногда. — сказала она. — Но не всегда. Парадокс — это когда привычные правила перестают работать. Когда мир оказывается сложнее, чем мы думали.       Гарри кивнул.       — Это странно. — сказал он. — Что что-то может быть одновременно правдой и ложью.       — Как и люди. — тихо сказала Дафна. — Мы тоже можем быть противоречивыми, но это не всегда плохо.       Гарри посмотрел на неё. Он вспомнил, как она плакала на этой башне. Как рассказывала о проклятии. Как сжимала его руку, не отпуская.       — Я часто чувствую себя противоречивым. — сказал он. — Я хочу быть сильным, но боюсь. Я хочу сделать правильный выбор, но не знаю, какой он. Я хочу помочь тебе, но не знаю как.       Дафна молчала несколько секунд, а потом уголки её губ чуть дрогнули.       — Это и делает тебя человеком, Гарри. — сказала она. — Мы все сотканы из противоречий.       Гарри почувствовал, как его сердце сжалось от тепла, разлившегося внутри.       — Мне нравится, когда ты так говоришь. — сказал он тихо.       — Что именно? — спросила Дафна.       — Всё. — ответил Гарри. — Твой голос. Твои объяснения. Даже когда я не всё понимаю.       Дафна не ответила, но она не отвернулась. И Гарри почувствовал, что она тоже не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Они стояли на башне, и звёзды медленно зажигались одна за другой. Ветер стих, и в тишине слышалось только дыхание друг друга. Гарри знал, что завтра у него матч. Знал, что ему нужно вернуться в гостиную, отдохнуть, набраться сил, но он не мог уйти. Не сейчас. Не от неё.       Ночь становилась глубже. Звёзды уже полностью завладели небом, рассыпаясь по тёмному бархату миллионами холодных огней. Ветер стих совсем, и тишина казалась почти осязаемой — её можно было потрогать рукой и разорвать, но Гарри не хотел её нарушать. Он стоял рядом с Дафной и чувствовал, как уходит напряжение, как усталость отступает, уступая место чему-то тёплому и спокойному.       — Парадокс лжеца — это не единственный интересный парадокс. — сказала Дафна, не глядя на него. — Есть ещё один. Он называется «парадокс убитого дедушки».       Гарри повернулся к ней. Голос у неё был ровным, но в нём слышалась лёгкая задумчивость — как у человека, который любит размышлять вслух.       — Убитого дедушки? — переспросил Гарри. — Звучит жутковато.       — Это мысленный эксперимент. — пояснила Дафна. — Представь, что ты изобрёл машину времени. И решил отправиться в прошлое, чтобы убить своего дедушку, когда он был ещё маленьким мальчиком.       Гарри нахмурился. Он пытался представить это, но картинка выходила смутной и странной.       — Зачем мне убивать собственного дедушку? — спросил он.       — Неважно. — пожала плечами Дафна. — Допустим, он был злым человеком или ты просто проверяешь, как работает машина времени. Суть в том, что ты его убиваешь. Неважно зачем и почему.       Гарри задумался.       — Но если я убью его в детстве… — начал он медленно. — то он не сможет встретить мою бабушку. Значит, мой отец не родится. Значит, я не рожусь. Значит, некому будет отправиться в прошлое и убить его. То есть я не могу его убить, потому что меня не существует. Но если меня не существует — он остаётся жив.       Дафна повернулась к нему. В её глазах мелькнула искра — та самая, которую Гарри уже начал узнавать.       — Бинго. — сказала она. — Замкнутый круг. Причинно-следственная связь нарушается. Это и есть парадокс.       Гарри помолчал. Он смотрел на звёзды, но видел только её лицо в полумраке.       — Но это же просто теория, да? — спросил он. — Машины времени не существует.       — В магловском мире не существует. — согласилась Дафна. — А в волшебном мире есть такие изобретения, например маховик времени. Но парадокс не про машину времени. Он про то, что мы не можем изменить прошлое. Даже если бы хотели. Даже если бы могли.       — Почему? — спросил Гарри.       — Потому что прошлое уже случилось. — ответила Дафна. — Оно сформировало настоящее. Ты не можешь изменить его, не изменив себя. А если изменишь себя — ты не сможешь изменить его, потому что тебя не будет.       Гарри чувствовал, как мысль кружится в голове, пытаясь ухватиться за что-то твёрдое, но не находя опоры.       — Значит, мы не можем изменить прошлое. — сказал он. — Что бы мы ни делали, оно останется таким, каким было.       Дафна кивнула.       — Можно сказать и так. Парадокс убитого дедушки — это не просто головоломка, Гарри. Это повод задуматься о том, что такое время. И о том, есть ли у нас на самом деле свобода выбора.       Гарри смотрел на неё. В свете звёзд её лицо казалось бледным и почти нереальным, но глаза — тёплыми, живыми.       — А ты веришь, что есть? — спросил он. — Свобода выбора?       Дафна долго молчала. Ветер снова поднялся, играя с её волосами, и она поправила прядь, упавшую на лицо.       — Не знаю. — сказала она наконец. — Иногда я думаю, что наши жизни уже написаны. Что мы просто идём по заранее известному пути. А иногда… иногда я хочу верить, что мы можем выбирать.       Гарри подумал о своих родителях. О том, что они не могли выбрать — умереть. О Дафне, которая не могла выбрать — родиться под проклятием.       — Может быть, мы не можем выбрать, что с нами случается, — сказал он медленно. — но мы можем выбрать, что с этим делать.       Дафна посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.       — Это очень мудро для человека, который не знал, что такое парадокс. — сказала она с лёгкой улыбкой.       Гарри усмехнулся.       — Может быть, я просто повторяю то, что ты мне сказала.       — Может быть. — согласилась Дафна. — Но ты делаешь это по-своему.       Они стояли на башне, и звёзды медленно плыли по небу. Гарри чувствовал, как внутри разливается странное, почти незнакомое спокойствие. Он не знал, решится ли когда-нибудь парадокс убитого дедушки. Не знал, существует ли свобода выбора. Не знал, сможет ли он помочь Дафне. Но он знал одно: он хочет остаться здесь с ней. Смотреть на звёзды и слушать её голос. И этого будет достаточно.       — Есть ещё один интересный парадокс. — сказала Дафна, не отрывая взгляда от звёзд. — Парадокс с крокодилом.       Гарри усмехнулся.       — Теперь крокодил? Сначала дедушка, теперь крокодил. Ты собираешься перебрать всех ?       — Только самых интересных. — ответила Дафна с лёгкой улыбкой. — Этот парадокс ещё называют «дилемма крокодила» или «крокодилит». Он основан на самореференции — когда утверждение ссылается на само себя.       — И в чём его суть? — спросил Гарри, чувствуя, как любопытство перевешивает усталость.       — Крокодил похитил ребёнка. — начала Дафна. — И предложил матери угадать, вернёт он его или нет. Если она угадает верно, ребёнок будет возвращён. Если нет — останется у крокодила.       Гарри нахмурился.       — И что сказала мать?       — Она сказала: «Ты не вернёшь мне ребёнка».       Гарри задумался. В голове закрутилась мысль, которая никак не хотела укладываться в привычную логику.       — То есть, — начал он медленно. — если она сказала правду, то крокодил не вернёт ребёнка. Но если он не вернёт, то её слова оказываются правдой, и по условию он должен был вернуть. Но если он вернёт, то её слова оказываются ложью, и по условию он не должен был возвращать.       — Именно. — кивнула Дафна. — В обоих случаях крокодил оказывается в тупике. Он не может ни вернуть ребёнка, ни оставить его у себя. Потому что его решение зависит от предсказания, которое зависит от решения. Замкнутый круг.       Гарри смотрел на звёзды, пытаясь распутать эту логическую нить.       — Но это же… — он запнулся, подбирая слова. — Это же нечестно. Крокодил сам создал правило, которое не может выполнить.       — Именно. — сказала Дафна. — Проблема в том, что обещание крокодила внутренне противоречиво. Его решение зависит от предсказания, а предсказание зависит от решения. В рамках формальной логики у этой задачи нет решения.       Гарри помолчал. Он смотрел на её профиль, освещённый лунным светом, и думал о том, как много она знает. Как много читала. Как много думала.       — А можно разрулить эту ситуацию? — спросил он.       — Некоторые считают, что можно. — ответила Дафна. — Например, изменить условия уговора. Добавить чёткие временные рамки: «Если ты не угадаешь до завтра до полудня, я верну ребёнка». Тогда до наступления этого момента крокодил формально не обязан ничего возвращать, и парадокс исчезает.       — То есть… нужно просто уточнить правила? — спросил Гарри.       — Иногда достаточно просто изменить условия. — сказала Дафна. — Парадокс с крокодилом показывает, как самореференция и жёсткие условия могут создать неразрешимое противоречие. Но если посмотреть на ситуацию шире, можно найти выход.       Гарри задумался. Он подумал о своём разговоре с Дафной на этой башне — о её матери, о проклятии, о том, что она не верит в возможность его снять. Может быть, это тоже парадокс? Замкнутый круг, из которого нет выхода?       — Ты думаешь, я смогу помочь тебе? — спросил он тихо. — Или это парадокс, у которого нет решения?       Дафна повернулась к нему. В её глазах отражался лунный свет, и Гарри не мог разобрать, что она чувствует.       — Я не знаю. — сказала она. — Может быть, это и есть наш крокодил.       — Наш? — переспросил Гарри.       — Наш родовой крокодил, который пожирает каждую женщину Гринграсс. — уточнила Дафна. — Но я хочу верить, что выход есть. Но я боюсь ошибиться.       Гарри сделал шаг ближе. Он не касался её, но стоял достаточно близко, чтобы чувствовать её тепло.       — Если даже у парадокса крокодила есть выход, — сказал он. — то у нас тем более.       Дафна посмотрела на него. В её взгляде не было насмешки. Только тихая, почти уязвимая надежда.       — Ты правда так думаешь? — тихо спросила она.       — Правда. — ответил Гарри.       Гарри не знал, решится ли когда-нибудь парадокс с крокодилом. Не знал, сможет ли он помочь Дафне. Но он знал, что будет искать решение до конца.       — Спасибо. — сказала Дафна тихо.       — За что? — спросил Гарри.       — За то, что веришь. — ответила она.       Гарри не ответил. Он просто стоял рядом, глядя на звёзды, и чувствовал, как внутри разливается тепло.       — Есть ещё один парадокс. — сказала Дафна, не отрывая взгляда от звёзд. — Он называется «Проблема Молинье».       Гарри повернулся к ней. Ему нравилось, как она говорила — ровно, спокойно, с той лёгкой уверенностью, которая появлялась у неё, когда она объясняла что-то новое.       — Молинье звучит как название какого-то заклинания. — сказал он с лёгкой усмешкой.       — Почти. — ответила Дафна, и уголки её губ чуть дрогнули. — Но это не заклинание. Это философский эксперимент. Его сформулировали в 1689 году. И он до сих пор не имеет однозначного ответа.       — И в чём он заключается? — спросил Гарри.       Дафна помолчала, собираясь с мыслями.       — Представь слепого от рождения человека. — начала она. — Он никогда не видел мира, но он научился распознавать предметы через прикосновения. Он знает, что такое куб, а что такое шар. Он может трогать их, ощущать их форму, отличать один от другого.       Гарри кивнул. Он пытался представить это, но картинка выходила размытой.       — И вдруг, — продолжала Дафна. — этот человек прозревает. Ему возвращают зрение. И он видит перед собой куб и шар. Сможет ли он, просто глядя на них, понять, где куб, а где шар?       Гарри задумался.       — Наверное, нет. — сказал он медленно. — Он же никогда не видел их раньше. Он знает, как они выглядят на ощупь, но не знает, как выглядят на вид.       — Именно. — кивнула Дафна. — Это и есть суть проблемы. Она спрашивает: обладаем ли мы врождённой способностью сопоставлять объект, который мы потрогали, с тем, что мы увидели? Или нам нужно учиться этому, как и всему остальному?       Гарри смотрел на звёзды, но думал о другом. О том, как он сам учился понимать мир — не через прикосновения, а через боль, через потерю, через страх.       — Я думаю, это как с людьми. — сказал он тихо. — Ты можешь знать человека годами, но не знать его по-настоящему. А потом вдруг увидеть его по-новому. И понять, что ты ошибался.       Дафна повернулась к нему. В её глазах отражался лунный свет, и Гарри не мог разобрать, что она чувствует.       — Ты о ком-то конкретном? — спросила она.       Гарри помолчал. Он смотрел на её лицо, на светлые волосы, на то, как ветер играет с прядью, упавшей на щёку.       — Может быть. — сказал он. — Я думаю, что иногда мы видим людей не такими, какие они есть. А такими, какими мы хотим их видеть. И только когда мы смотрим по-настоящему — мы начинаем понимать.       Дафна не ответила. Она просто стояла рядом, и Гарри чувствовал, что она понимает его без слов. Они молчали. Тишина была тёплой, почти уютной. Звёзды мерцали над ними, и Гарри казалось, что время остановилось.       — Спасибо. — сказал он наконец.       — За что? — спросила Дафна.       — За то, что рассказываешь мне всё это. — ответил Гарри. — За то, что не боишься, что я не пойму.       Дафна чуть улыбнулась.       — Ты понимаешь больше, чем думаешь, Гарри. — сказала она.       Гарри не знал, решится ли когда-нибудь проблема Молинье. Не знал, сможет ли он помочь Дафне. Но он знал одно: он хочет быть рядом с ней. И это было важнее всех парадоксов мира.       — Есть ещё один очень интересный парадокс. — сказала Дафна, не отрывая взгляда от звёзд. — Его называют «проблема вагонетки».       — Вагонетки? — переспросил он. — Это как у поезда?       — Именно. — кивнула Дафна. — Представь: ты стоишь на краю рельсов и видишь приближающийся поезд. На путях лежат пять связанных человек. Если ничего не делать — их переедет поезд.       Гарри представил эту картину. Она была мрачной, пугающей и ужасной.       — Прямо перед тобой есть рычаг. — продолжала Дафна. — Если дёрнешь его, поезд изменит направление и свернёт на другие пути. Но на этих других путях лежит один связанный человек. Если нажать кнопку — он погибнет. Если не нажать — погибнут пятеро. Что ты должен сделать?       Гарри не задумывался.       — Пожертвовать одним, чтобы спасти пятерых. — сказал он. — Это логично.       — Логично? — Дафна посмотрела на него с лёгкой усмешкой. — А если пятеро — это незнакомые тебе люди, а один — твой дорогой человек?       Гарри открыл рот и закрыл. Мысль была неожиданной и неприятной.       — То есть… — начал он медленно. — если бы на путях лежат Рон или Гермиона… и ещё пятеро незнакомцев…       — Ты бы пожертвовал ими ради пятерых незнакомых людей? — спросила Дафна.       Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось.       — Нет. — сказал он честно. — Я бы не смог.       — А если пятеро — это бабушки и дедушки, — продолжала Дафна. — а один — это младенец? Ты бы пожертвовал младенцем ради пяти пожилых людей?       Гарри задумался. Это было сложнее.       — Младенец… он же ничего не сделал. — сказал он. — У него вся жизнь впереди.       — А у пожилых уже почти нет. — кивнула Дафна. — Но они живые. Они чувствуют, любят, помнят. Их жизнь тоже имеет ценность.       Гарри замолчал. Он смотрел на звёзды, но видел только эту картину — вагонетку, рельсы, людей на путях. И не знал, что бы он сделал.       — В этом и суть проблемы. — сказала Дафна. — Нет правильного ответа. Есть только выбор. И каждый выбор кого-то спасает и кого-то убивает.       — А что бы сделала ты? — спросил Гарри. — Мне просто интересно.       Дафна помолчала. В её глазах отражался лунный свет.       — Я бы не не дернула рычаг. — сказала она. — Я бы не взяла на себя ответственность за чужую смерть.       — Но тогда пять человек умрут. — без осуждения сказал Гарри.       — Да. — спокойно согласилась Дафна. — Но это не я их убила. Я просто не вмешалась. Многие думают, что бездействие является тоже поступком. Но я считаю, что бездействие — это выбор человека ничего не делать и не вмешиваться, чтобы не вешать на себя вину в случае поражения.       Гарри подумал о том, как часто он вмешивался. Как часто брал ответственность за то, что происходит. И как часто это приводило к тому, что он не мог изменить.       — Я не знаю. — сказал он. — Я думал, что знаю. А теперь не знаю.       — Это нормально. — сказала Дафна. — Парадокс вагонетки — это не про логику. Это про ценности. Про то, что для тебя важнее. Ты можешь выбрать по-разному, и каждый выбор будет правильным и неправильным одновременно.       Гарри посмотрел на неё.       — А ты бы пожертвовала собой? — спросил он. — Если бы на путях были те пять человек, кто тебе дорог?       Дафна долго молчала. Ветер снова поднялся, играя с её волосами, и она поправила прядь, упавшую на лицо.       — Я бы не хотела, чтобы кто-то выбирал за меня. — сказала она наконец. — Но если бы у меня был выбор — я бы, наверное, хотела, чтобы меня спасли. Чтобы кто-то кто дёрнул рычаг сказал: «Я выбираю тебя».       Гарри почувствовал, как сердце пропустило удар.       — Я бы выбрал тебя, Дафна. — сказал он тихо.       Дафна повернулась к нему. В её глазах светились звёзды.       — Даже если бы на путях было пять человек?       — Даже если пятьдесят. Я выбираю тебя. — ответил Гарри.       Дафна не ответила, но она не отвела взгляда. И Гарри чувствовал, что она поняла. Гарри не знал, как решить проблему вагонетки, но он знал одно: он хочет, чтобы она жила. И это было важнее других людей на противоположных путях.       Гарри не хотел уходить. Он хотел остаться здесь навсегда, на этой башне, с ней, слушать её голос, смотреть на звёзды, чувствовать, как её плечо касается его плеча. Но он знал, что завтра у него матч. Знал, что ему нужно отдохнуть. И знал, что она тоже устала — не только физически, но и от всего, что она пережила за последние дни.       — Наверное, нам пора. — сказал он тихо, не глядя на неё.       Дафна кивнула. В её глазах отражался лунный свет, и Гарри не мог понять, что она чувствует.       — Удачи завтра, Гарри. — сказала она. — На матче.       Гарри почувствовал, как внутри разливается тепло. Она помнила. Она думала о нём.       — Спасибо. — ответил он.       Дафна чуть улыбнулась.       — Возможно, самую капельку, я буду болеть за тебя. — сказала она. — Но официально я буду все свои овации отдавать своему факультету.       Гарри усмехнулся. Даже сейчас, даже в этот тихий момент, она оставалась собой.       — Я понял. — сказал он. — Ты получается мой тайный союзник.       — Да. — ответила Дафна.       Она сделала шаг к нему и Гарри замер, не зная, что она собирается делать. Дафна наклонилась и поцеловала его в щёку. Губы у неё были тёплыми и мягкими. Прикосновение длилось всего секунду, но Гарри почувствовал, как по всему телу разливается жар. Он замер, не дыша, боясь, что если он пошевелится, этот момент исчезнет.       Дафна отстранилась. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, смущение или злорадное веселье.       — Я ценю твои старания. — сказала она тихо. — Насчёт моего проклятия. Ты не обязан, но ты ищешь. Спасибо.       Гарри не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на неё, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Дафна развернулась и пошла к выходу. Её шаги были тихими, почти бесшумными — как всегда. Она не обернулась. Не сказала «до завтра». Просто ушла.       Гарри остался стоять на башне один. Он поднял руку и прикоснулся к щеке — туда, где только что были её губы. Кожа всё ещё хранила тепло. Гарри чувствовал его даже через кончики пальцев. «Она поцеловала меня. — подумал он. — Она поцеловала меня в щёку. Это что-то значит. Или ничего не значит. Это просто… прощание. Просто благодарность».       Но он чувствовал, что это не так. Это было что-то большее. Что-то, чему у него не было названия. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а на губах появляться улыбку, которую он не мог сдержать. Он стоял на башне, глядя на звёзды, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он думал о её голосе, о её глазах, о том, как она наклонилась к нему. О том, как её волосы коснулись его лица. О том, как она сказала «спасибо».       «Она сказала, что ценит мои старания. — подумал он. — Она не сказала, что верит в успех. Она не сказала, что всё будет хорошо. Но она сказала, что видит, что я пытаюсь. И это… это важнее». Гарри улыбнулся. Улыбка была широкой, почти глупой, и он не пытался её скрыть. Ему было всё равно, что он выглядит как дурак. Ему было всё равно, что завтра матч, что он должен спать, что его ждёт важный день. Сейчас он чувствовал только тепло её губ на своей щеке и слышал её голос в своей голове.

«Я ценю твои старания».

      Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли он помочь ей. Не знал, решится ли когда-нибудь проблема с проклятием. Но он знал одно: он будет искать, он будет пытаться и он не сдастся.       Гарри опустил руку от щеки, но тепло осталось. Он повернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и светлое. Он шёл по лестнице, и шаги его были лёгкими, почти воздушными, словно он парил на крыльях эйфории. В голове крутилось одна фраза, которую он повторял про себя как мантру.

«Она поцеловала меня».

      Неважно, что это был всего лишь поцелуй в щёку. Для Гарри это значило всё. Он вышел в коридор, и холодный воздух ударил ему в лицо, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только тепло.

***

      Этой ночью он спал очень плохо. Сначала ему приснилось, что он проспал матч, и Вуд кричит ему: «Где ты был? Нам пришлось выпустить Невилла Долгопупса!» Гарри бежал по коридорам, но они становились всё длиннее, а голос Вуда — всё громче и требовательнее. Потом ему приснилось, что Малфой и другие игроки Слизерина прилетели на матч на драконах. Гарри носился по полю с головокружительной скоростью, пытаясь уклониться от пламени, изрыгаемого драконом Малфоя, и тут вспомнил, что забыл свою «Молнию».       Он свалился с метлы, упал на землю — и вдруг сцена переменилась. Он стоял на башне астрономии. Небо было серым, без единой звезды, и ветер выл так, что заглушал все звуки. Перед ним стояла Дафна. Она смотрела на него с грустью — той самой грустью, которую он видел на её лице, когда она рассказывала о проклятии. В её глазах не было слёз, но в них была такая боль, что Гарри почувствовал, как у него сжимается сердце.       — Дафна. — сказал он, протягивая руку.       Она покачала головой. Её светлые волосы развевались на ветру, и она казалась почти нереальной — призрачной, ускользающей.       — Не надо, Гарри. — сказала она. — Ты не сможешь мне помочь. Моё время пришло.       — Я могу. — сказал он. — Я найду способ. Я обещаю.       Дафна улыбнулась — печально, почти прощально. И развернулась.       — Дафна! — крикнул он. — Не уходи!       Она пошла прочь. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и Гарри знал: если она уйдёт, он больше никогда её не увидит. Он побежал за ней, но ноги не слушались, словно он бежал по липкому мёду. Он кричал её имя, но ветер уносил его голос.       — Дафна!       Он проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Гарри сел на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине и лбу с затылком. В спальне было тихо — только ровное дыхание Рона и тихий храп Невилла. Темнота сгущалась вокруг, но Гарри не мог снова заснуть. Он провёл рукой по лицу, вытирая пот, и вдруг почувствовал, как его пальцы касаются щеки. Той самой, куда Дафна поцеловала его на башне. Тепло исчезло. Осталась только память о нём.       Гарри закрыл глаза и попытался успокоиться. Это был всего лишь сон. Она не ушла. Она здесь, в Хогвартсе. Она сказала, что будет болеть за него. Она поцеловала его в щёку и сказала, что ценит его старания. Он открыл глаза и сел на краю кровати. Горло пересохло — от страха, от бега во сне, от того, что он кричал её имя, но она не обернулась. Он тихо встал и подошёл к окну, у которого стоял серебряный кувшин с водой. Налив себе кубок и выпрямившись, Гарри выглянул в окно. На улице было тихо и пусто. Верхушки деревьев в Запретном лесу неподвижно застыли, а у Гремучей ивы был абсолютно невинный и безобидный вид. Похоже, погода будет идеальной для квиддича. Гарри допил воду, поставил кубок на столик и уже собирался отвернуться от окна, как вдруг что-то привлекло его внимание. По серебристому лугу крался какой-то зверь.       Гарри метнулся к кровати, схватил с тумбочки очки и поспешно вернулся к окну. Неужели это Грим? Нет... только не сейчас... не за несколько часов до матча... Он прильнул к стеклу и где-то через минуту отчаянных поисков наконец заметил то, что искал. Теперь этот зверь бежал по опушке леса... но это был вовсе не Грим… это был кот… Узнав высоко поднятый рыжий хвост, напоминающий ёршик для чистки бутылок, Гарри испытал такое облегчение, что еле успел ухватиться за щеколду, чтобы не упасть. Это всего лишь Живоглот… Всего лишь Живоглот? Гарри прижался носом к стеклу. Кот наконец остановился. Гарри не сомневался, что видит, как кто-то ещё движется там, в тени деревьев. В следующую секунду на опушке появился огромный лохматый чёрный пес. Озираясь по сторонам, пес, крадучись, побежал через луг, а рядом с ним бежал Живоглот. Гарри смотрел на них, выпучив глаза. Если это был Грим, то есть предзнаменование скорой смерти Гарри, то его не должен был видеть никто, кроме самого Гарри, но, судя по всему, Живоглот тоже видел Грима.       — Рон! — прошипел Гарри, повернувшись к спавшему другу. — Рон! Проснись!       — А? — сонно встрепенулся Рон.       — Я хочу, чтобы ты сказал мне, что именно ты видишь. — прошептал Гарри.       — Да сейчас же ночь, Гарри. — неразборчиво пробормотал Рон. — Что там у тебя случилось...       — Там, внизу... — начал Гарри, снова выглядывая из окна.       Живоглот и собака исчезли. Гарри залез на подоконник, но их нигде не было видно, и он никак не мог понять, куда они делись. Сзади донесся громкий храп, и стало ясно, что Рон снова уснул. Гарри постоял у окна ещё несколько секунд, вглядываясь в пустой луг. Но там ничего не было — только серебристая трава, неподвижные деревья и тишина.       Он вздохнул и опустил руку, прикасаясь к щеке — туда, где этой ночью были губы Дафны. Тепло исчезло, но память осталась. «Это был просто сон» — подумал он. — «Она не ушла. Она здесь. Она обещала болеть за меня». Он улыбнулся — едва заметно, почти невесомо — и отошёл от окна. Матч был через несколько часов. Он должен был выспаться. Должен быть готов. Но перед тем как лечь, он ещё раз прикоснулся к щеке и почувствовал, как внутри разливается тепло.