Оглядываясь назад.

      Ночь проходила в полудреме. Витя рядом спал как убитый, не шевелился. За окном стояла темнота, гулял ледяной ветер, врывался в дома. Лёша, вылезший из-под одеяла, покрывается колючими мурашками. Натягивает свои вещи и старается быть тихим.       На улице безлюдно, утро еще не скоро. В дворах бродят тени, воображение дорисовывает в темноте лица монстров, того чёрного мертвеца из детской страшилки, который требует отдать ему палец. Он сжимает руки в кулаки и идёт там, где есть свет от фонарей. Снег скрипит под ногами, а ветер залезает под подолы куртки, касается тёплого тела. В парадный заходить было нельзя, там дядя Петя, строгий охранник. В заднике двора корпуса, в углу, железные столбы забора были согнуты так, что между ними мог пролезть человек. Он залезает внутрь, шаркая курткой и задерживая дыхание. Шагает к окнам, оглядываясь по сторонам. Красными пальцами комкает твёрдые снежки и кидает несколько штук в стекло, пока из окна не выглядывает девочка в очках, соседка Вари.       — Варю позови.       — Спит она, — оглядываясь в темноту комнаты, шепчет Ира.       — И чё? Позови, говорю, разбуди.       — Лёша? — зовёт испуганная Варя. — Ты че тут забыл? Залезай быстрее.       Лёша поднялся по сугробам, ведущим к окну. Залезать зимой было удобно, можно было принести под окно много снега и подняться по нему почти как по ступенькам. А летом приходится цепляться за подоконник и карабкаться ногами.       — Варь, можно я до утра тут останусь, а? — спрашивает он, снимая с себя куртку.       — А чё случилось? — зевнула она, прикрываясь рукой, и вздрогнула от холода с открытого окна.       — Потом расскажу, давай спать ляжем.       Варя кивнула и отодвинулась к стене, уступая ему место. Когда улеглись, она сразу уснула. Он тоже застыл, медленно вздохнул, вдруг ощутив знакомый запах постельного белья, пыльного и в то же время чистого.       Рядом на стене висел постер с Юрой Шатуновым, Варя сперла журнал «Крестьянка» из магазина прямо с прилавка, оторвала потом постер. Он почему-то плохо помнил, когда именно. Воспоминания со временем стирались в пепельную труху и не могли представить из себя что-то важное. Каждый раз, когда они убегали из комнаты погулять, выпить, они шутили, что в старости будет что вспомнить. Но вспомнить было нечего. Каждый помнил о себе малую часть и общую картину собрать не мог. На утро стыд просыпался вместе с ними, а похмельное тело требовало отдыха.       Он как-то раз пробовал винт за компанию, ему лет пятнадцать было, потом спать не мог, сердце как бешенное стучало, само бежало, словно за смертью, хотело ее догнать. Пробовали курить анашу, ехать приходилось за город, чтобы найти в поле заветную траву, толку от нее было мало, так, посмеяться только. До клея руки у них не дотянулись, его нюхали совсем уже пропащие. А на нем память только так садится, и с него потом не слезть, примером этого были старшие. Тогда это казалось крутой жизнью, они, мол, взрослые теперь и делать могут что хотят, но всё поспешно забывалось в стыде.       Варя всё время хотела обратно, когда чтобы пиво выпить нужно было совершить ритуал, при котором бы никто не засек, что они прячут под куртками при входе в корпус. А прятаться приходилось не только от воспитателей, но и от старших. Они следили за порядком, устанавливали правила и наказания. Если вдруг замечали их нетрезвый вид, то нужно было отдать всё им и получить еще в нос в придачу. Валя, кудрявый пацан невысокого роста, мог бить принципиально в глаз, не любил, если ему врали, смотря в глаза, спрашивал еще: «Хули пялишься?». Так они их «воспитывали», но сами в это время водку пили и клей нюхали. Он сам стал старшим, но таким, как они, себя не видел, не ощущал.       Теперь же всё это давалось в руки легко, только ничего уже не хочется. Тогда воздух, казалось, был пропитан свободой и свежестью, сейчас он был другой. Лёша всегда хотел скорее вырасти до возраста старших, познать взрослый сильный мир, перестать бояться. Варя, наоборот, старалась вернуть детство, искала приключения и веселье, вела себя так, словно скоро конец. Будто совсем скоро ей нужно будет стирать пеленки и убаюкивать ревущих детей, ожидая мужа с работы.       Лёша просыпается раньше всех, когда часы на стене кажут без пятнадцати семь. Из коридора уже тянет запахом перловки и чая, под дверью загорается полоска света, слышны шаги проходящих мимо людей. Он будит всех, и вместе они уходят в столовую, там Варя отламывает ему кусок хлеба и отдает половину каши с горячим сладким чаем. Они едят какое-то время без разговоров, но скоро Варя внимательно на него смотрит.       — Лёш, а чё случилось-то? Почему пришел ночью? — он делает вид, что из-за еды во рту не может говорить, а сам думает.       — Помнишь, я у тебя про деньги спрашивал? Ну что мне платить надо? — она кивнула. — Ну вот, я не заплатил, и Вадим полез с кулаками, проходу не давал.       — И куда ты пойдешь теперь?       — Да найду куда, — махнул он рукой. — Пойду поговорю с Мариной, может, она его успокоит.       Проходящая между столов Тамара Алексеевна замечает его. Работала она тут воспитателем еще с основания детского дома. Строгая женщина, которую почти никто не любил, Лёша тоже не мог вспомнить о ней ничего хорошего. Она не была из тех, к кому можно было бы обратиться с бедой, поделиться секретом. Он помнит, что в день выпуска она улыбалась и говорила, что для них двери детского дома всегда открыты, проведать, рассказать, как жизнь сложилась, но сейчас, встретив его взгляд, радостной она не выглядела. Иногда она все же бывала другой, говорила так, словно их понимала, летом приносила им из дома малину, клубнику, и Лёша проникался к ней теплыми чувствами, но она быстро ставила границу воспитателя и воспитанника.       — Куликов? — строго спросила она громким голосом. — Ты что тут забыл?       — Варю вот проведать.       — У нас для этого улица есть, вот там и проведывай, — кивнула она на выход. — К нам скоро комиссия приедет, посторонних тут быть не должно. — Лёша отвернулся, не желая продолжать разговор.       — Какая, нахуй, комиссия? — хмурится он, когда они с Варей выходит из столовой.       — Да пиздит она, сам знаешь, хуй сюда кто приедет, тебя просто выгнать хочет.       Скоро Варе нужно будет собираться в школу, потому она забегает в комнату, чтобы глянуть на часы. — А ты Новый год к нам придешь отмечать? — спрашивает она, когда выходит обратно в коридор. Они останавливаются у окна, облокачиваясь на холодный подоконник. — Думаю, сможем договориться, ты ж не чужой тут.       — Не знаю пока что, — дергает плечами он, всматриваясь в гладь нетронутого еще снега во дворе, прислоняется ногами к горячим батареям.       Зиму они обычно ждали с радостью, предвкушением, как и все дети. Обычно кто-то прибегал с утра и разносил по комнатам весть: «Снег пришел!» И все бежали к окнам, смотрели как на чудо из сказки. Врали друг другу, что только что видели деда мороза вон из того окна, но он уже уехал на своих санях. Зима означала то, что совсем скоро наступит Новый год, им подарят подарки, а кого-то даже заберут домой на каникулы, кого родители еще не позабыли.       Новый год мало чем отличался от остальных дней. Только отбой был в двенадцать ночи, а не в десять вечера. По детству еще влекло покружить около большой елки, дождаться деда мороза. Потом не то уже. Для более старших детей устраивали дискотеки под «Ласковый май», «Комбинацию» и «Мираж». Из корпусов никого не выпускали, но многие всё равно сбегали из окон. Кто-то к родителям, к которым любовь еще не иссякла, а кто-то бежал на местную елку. Заходили в магазин за водкой, для девочек за шампанским и вместе шли до центра, посмотреть на красивую, обвешанную гирляндой, волшебную елку. Толпа людей, семьи, дети, запах петард, мороз, что режет горло, и колючая на шее мишура. В прошлом году Варя там даже сцепилась с одним местным. Один парень вдруг подумал, что она ищет себе жениха, начал к ней катить, а Варя девочка бойкая, с размаху в нос ему дала. Тот в суматохе опомниться не успел, они уже ломанулись бежать.       — Как не знаешь? Чё один, что ли, будешь? — вскидывает она брови, а он не знает, что и ответить. Его подмывало рассказать ей о Вите, но он молчит. Задумывается о том, что ему хотелось бы провести Новый год с ним, но по телу пробегают мурашки от того, насколько эта идея кажется глупой. Он представляет, как на нее отреагировал бы Витя, и сразу чувствует себя дураком, которого ударить мало.       — Не знаю, говорю же! — вдруг встрепенулся он. — Время есть еще. — Варя посмотрела на него тучными глазами, в них мелькнула обида, но она тут же её спрятала.       — Куликов! — окликает его снова Тамара Алексеевна, проходящая мимо.       — Да уйду я сейчас, уйду.       Варя, повернувшись к нему, вновь продолжает. — Ну чё ты, не пойму? Отметим вместе, как раньше! — он не ответил. — Ну как знаешь, — встала она вровень с ним, облокотившись на подоконник. Там во дворе детская площадка без единой души, блестит железными качелями в свете фонарей. Варя не знала о его предпочтениях, он все думал рассказать, но так и не решился. Она смотрит на него, и он знает этот взгляд, таким он смотрит на Витю. Его хватает только на то, чтобы тронуть её за плечо, чтобы она не обижалась.       Из приоткрытой форточки пахло свежим морозом, он приносил с собой запах подарочных новогодних коробок. В них обычно шоколадный батончик, несколько карамелек, пара грецких орехов, игрушка, маленький калейдоскоп и — всё. Сразу пахнет и елкой, и шуршащей мишурой, и мандаринами с горькой кожурой, вместе с тем талым снегом, холодной постелью. Он протирает сонные глаза, когда Варя трогает его за руку.       — Лёш, а кто там такой деловой на машине к нам пожаловал? Он вгляделся туда, куда кивала Варя, и застыл. Около парадного входа на капот черной машины облокотился Витя, он курил сигарету и выглядел неторопливым, словно дел у него никаких не было. Лёша делает вид, будто видит его в первый раз, и идет в комнату.       — Варь, давай я через окно вылезу.       — В смысле? Это к тебе что ли? — прокричала она ему вслед.       На прощание она обнимает его, прижимаясь к грубой ткани куртки, и ждет ответа, но он тут же отходит. Смотрит на нее, когда ступает на снег, держась за подоконник.       — Совсем забыл сказать, ты в то модельное ни ногой, поняла? — спросил он серьезно.       — Почему? — подошла она ближе.       — Потому! Не ходи туда, говорю! — спрыгнул он в сугроб и обернулся, напоследок словив её взгляд.       Лёша торопливо перелез через забор и вышел на тропу вдоль дороги. Спрятал еще теплые руки в карманы, чтобы их не успел обжечь холод. Рядом медленно поехала машина, выстроилась вровень с ним.       — Садись, замёрзнешь, — выглядывает Витя из окна, Лёша не оборачивается. — Или ты хочешь, чтобы те братки узнали, где ты находишься? — улыбается.       Лёша дернул ручку двери и залез внутрь. У Вити в машине пахло бензином, его влажным пальто.       — Зачем ты приехал? — спросил он спокойно, смотря в окно.       — Пока что ко мне поедешь, там…       — Чтобы ты меня пиздил? — перебил его Лёша.       — А ты хуйней не занимайся.       — Хуйней? — повысил он тон. — А братки-то твои знают, какой еще хуйней ты занимаешься? — к концу слов он замялся так, что его стало почти не слышно.       Витя засмеялся не скрывая, Лёше этот звук показался мерзким, нерадостным, стало горько во рту. Чужие руки сжались на руле.       — Зубы решил показать? — повернулся он к Лёше. — Я тебе их выбью, — Лёша чувствовал его взгляд на себе, но не захотел смотреть в глаза, провел языком по зубам.       — Теперь и слова нельзя сказать?       — Тебе только заткнуться можно.       Лёша то смотрел себе в ноги, то на дорогу, руки его сами вдруг сложились на груди. Витя вез его к себе. Он подумал о том, что следует попросить его остановить, выйти из машины, попрощаться, но не произнес и слова. Остановились у дома, и Витя повел его до квартиры широким шагом. В прихожей Лёша снял ботинки и закопошился в кармане, доставая сигареты.       — На, сигареты забери свои ублюдские, они вообще воняют, — пихнул он ему в руку пачку «Мальборо», которую дал ему вчера Витя, и ушел в комнату. Сам он «Приму» и «Магну» только курил, а эти новомодные, дорогие теперь казались ненужным, глупым лоском.       Витя усмехается ему в след, но ничего не говорит, только шумно запирает дверь. О Лёше он долго не рассуждал — если он не будет слушать его, то и у него под крышей не будет ходить. И никакими слезами его не пробьешь, он столько женских видал и слушал, что теперь к ним иммунитет. В Лёше ещё сидела мальчишеская бравада, что следовать чужим правилам не хочет. Он и сам таким был раньше, только силы у него больше было. У Лёши силы нет, слёзы только.       День проходит в делах, и к вечеру он едет к дому Валеры. Сегодня у него день рождение, и он собирает всех дома. Обычно они праздновали в ресторане или в сауне с девочками, но Фил от такого отказывался. Ему нравился домашний уют и только близкие люди за столом, без лишней братвы. Внутри Витя со всеми здоровается, дарит Валере золотой увесистый браслет, а Томе букет цветов. Они выглядят счастливыми в отличие от Саши с Ольгой. Он на это внимание сразу обращает, как только садится за стол и они поднимают бокалы. Саша лезет к ней пьяным напором, а она отворачивается, хмурится, пытается отшутиться, но в её взгляде виден упрек, который она выскажет ему дома. Стол ломится от еды, по телевизору идут вечерние новости, а Космос травит несмешные анекдоты. Пахло водкой, копченой колбасой, коньяком, сладким ликером «Амаретто», от которого на утро болит голова, и табаком.       Через время они с пацанами выходят покурить на крыльцо дома, пока на кухне девочки режут торт. Космос толкает его в бок, играет как подросток, и на секунду ему кажется, что они снова в пятом классе. Из всей компании Космос был ему самым близким другом. Вместе они росли, в детстве ночевали друг у друга, дрались по пустяку, зарабатывали деньги, взрослели. В последний год он был другим, было страшно признавать, что наркотик стирал его личность, что они, как близкие ему люди, ничего не смогли сделать. Отшучиваясь, Космос говорил, что под дозой секс лучше, мол там совсем другие ощущения, рассказывал про «Золотой укол», после которого не просыпаются. Витя больше с ним не спорил. Когда он принимал, мог убить вообще ни за что. В один вечер выпивали в сауне, пошёл замес с мужиком нерусской национальности, и Космос тут его же застрелил. Но он изначально от них всех отличался, всегда жил в достатке, благодаря отцу у него всегда были деньги. В злости на него Витя думал, что Космос, употребляя, так бесится с жиру, как богатый ребенок живет, себя убивая. Потом понимал, что дело в чем-то другом, куда Космос его не пустит.       Саша бухал с середины осени, и Витя не знал причины. Как-то раз им нужно было на стрелку, а он пьяный. Гонор недетский, по столу кулаком стучит и громко так орет: «Всех порешу!», на своих бросается. Пришлось давать ему по лицу, чтобы в себя пришел. Саша обладал наибольшим авторитетом, его знали многие как серьезного и делового человека, с которым можно договориться. Но под водкой он себя не контролировал, та злость, которую он держал внутри, вырывалась наружу. Жаловался на Ольгу, мол она ушла в воспитание Вани и ей побоку, что там муж, сытый или нет, доволен ли в постели.       Витя, когда о ней слышит, то всё всегда запоминает. Первым он заходит в дом и почти сталкивается с ней.       — Ой, а я позвать вас хотела, мы чай налили уже.       В темном коридоре она кажется еще более красивой, чем обычно. Серьги шатаются и отблескивают от далекого света гостиной. От нее пахнет дорогими тяжелыми духами, Саша доставал ей их из-за границы. А от дыхания отдает шампанским «Вдова Клико». Она Витю сторонится умело, отходит на шаг, пропуская. За столом он смотрит на нее, пока никто не видит. В ответ она никогда не смотрела, но ощущала на себе взгляд, ловила его и глядела на Сашу, словно отвечала так. Белый с Ольгой познакомился в восемьдесят девятом, и пусть после они ненадолго разлучились, Саша твердил, что когда вернется в Москву, то сразу на ней женится. В том году и Витя влюбился в последний раз. Саша взял ее совсем девочкой, она была невинной и неприступной, запала в сердце и ему. Была покорной и верной неверному мужу. Витя всё порывался сделать что-то, но смиренно отдавал себе отчет в действиях.       Ольга не его жена и никогда ею не станет. Будет лишь улыбаться выучено, сторониться, если вдруг он приобнимет ее сильнее обычного. И делать вид, что не замечает его бессмысленные старания. Он выбрал любить тихо, молчаливо, смирился спустя год после свадьбы, моментами думал, что отпустило, но как только встречал взгляд её зеленых глаз, то понимал, что ошибся. Он иногда думал, спрашивал себя, будь Саша на его месте, переступил бы через друга или стал как он? За такое убивают обычно, если брат решает позариться на жену, отбить ее. Сегодня ему очень хотелось свалить раньше остальных, не вспоминать. Космос откидывается на стуле и пьяно пытается что-то сказать.       — Может, в метлу, а?       — Мы ж пьяные.       — Чё, в первый раз что ли? Сейчас Макса попросим, пацаны довезут, утром машины пригонят, — машет руками Космос.       — Ну поехали, только давай ты без наркоты сегодня?       Космос, жуя дольку помидора, в невиновности поднимает руки и мотает головой из стороны в сторону. — Обижаешь, — тянет он. — Я ж завязал.

***

      Лёша проснулся в кромешной темноте от громкого хлопка двери. Уснул еще вечером, когда не дождался Витю. Резко сел в постели, замер, пытаясь разобрать посторонний шум. Подошел ближе к двери спальни, слушая незнакомый голос.       — Пчёла, ну встань, а, Космос велел мне до кровати тебя довести, — в ответ прозвучали неразборчивые звуки. Через щель двери Лёша увидел мужчину, что тащил Витю словно бы мешок картошки. Тот развалился в прихожей явно пьяный. На часах было полчетвертого ночи. Лёша огляделся по сторонам, залез под кровать, слушая, как приближаются звуки. Замер и старался не дышать.       Как только входная дверь хлопнула, Лёша вылез из-под кровати и включил лампу. Решил раздеть его. Расстегнул пуговицы черной рубашки, расстегнул и ремень. Провел ладонью по теплому торсу у лобка. От него пахло спиртом и чем-то сладким, от рук сигаретами. На груди у него много мелких родинок, на шее след от помады. Брюки Лёша стягивал с меньшим усердием, но пришлось все же сильно потянуть, попятиться, чтобы снять их. Рубашку достать из-под него не получилось. Из-за спины выглядывал пистолет. Он был тяжелым, черным, холодил руку. Его Лёша положил на тумбочку.       Витя не выглядит возрастным мужчиной, но он и не юн. Морщины около глаз, живот без пресса, щетина, что уже проглядывает через кожу и колит руку. Укрывшись одеялом, Лёша затихает, собираясь заснуть, но через пару секунд открывает глаза. Тихо поворачивается к Вите, приподымается на локте, тянется к лицу и коротко целует закрытые губы, не дыша. Вдруг показалось, что Витя не спит на самом деле, чувствует всё, и будет за это наказывать. Осторожно он лег обратно и долго не мог уснуть.