Как убить страсти.

      Зима в последнее время была разной: то снегом сыпет весь день, ветром воет, то светит солнцем и дает отдохнуть, согреться. Тогда тает лёд и капает с крыш вода, снег становится мягким и липким, из него можно лепить снежки и снеговика. Витя уезжал на работу, пока он еще спал, и приезжал к вечеру уставший от дел, в которые его не посвящал. Лёша и сам не интересовался, он был далек от этого. Ему не хватало своих карандашей и бумаги, которые он оставил в общежитии, не хватало и одежды. Приходилось просить у Вити, стирать свою футболку и трусы каждый день. Руки чесались рисовать, вспомнить старое, отработать, так ему казалось, что он еще имеет шанс на поступление.       Вчера вечером Лёша попросил Витю довезти его до Черкизовского рынка, и он согласился, сказал, что отвезет после обеда. И когда солнце слепит сильнее снега в полчетвертого дня, Лёша уже собран и готов ехать. В машине он ненадолго открывает окно, впуская свежий воздух, Витя накурил так, что болит голова. В дороге они не говорят, только радио завывает песню. Лёша иногда на него косится, смотрит на крепкие руки, на лицо, которое ничего не выражает, Витя в своих мыслях и заморочках. Только матерится, когда один тип решает его подрезать, тогда он давит на газ, обгоняет, и Лёша вдавливается в сиденье.       Когда они останавливаются у рынка, он выходит, хлопая дверью. Как и всегда тут много людей, все куда-то спешат, бегут, ругаются. Пахло сигаретами, дешевыми парфюмами, жареным маслом, вафельными трубочками. Сбоку около палаток стоят мужчины, курят, о чем-то говорят. Рядом парочка, на которую Лёша обращает внимание, девушка тянет парня за ворот, и они целуются, пока на их головы сыпятся снежинки. Он уводит взгляд, вдруг смутившись, нашли где целоваться.       Через несколько минут он доходит до нужной палатки, ряды тут длинные, как в лабиринте, можно легко потеряться. Тут можно было найти что угодно: одежду, продукты, товары для дома и игрушки. В детстве с бабушкой ездили сюда, единственное, что он помнил, так это много людей. Под их ногами он путался, крепко держал бабушкину руку и старался не смотреть в глаза цыганкам, которые, по слухам, воровали детей, а потом заставляли их работать. Эту палатку им еще преподаватель по рисунку советовал. Только тут были хорошие кисти и бумага, говорили, что везли из Польши, но он мало верил, в последнее время все Китай везут. Взгляд его падает на акварель и гуашь «Невская палитра», но денег на это сейчас нет, да и у Вити дома нет желания рисовать красками. На те деньги, что у него остались, он покупает твердый и пару мягких карандашей, берет и бумагу, но не шикует, если брать плотную, то дороже выйдет. Папку с листами он аккуратно кладет на заднее сиденье, а карандаши сует в карман и придерживает, чтоб не поломались.       — Куда? — спрашивает Лёша, когда Витя сворачивает в противоположную от дома дорогу.       — По делу надо в офис заскочить, — оборачивается он и замечает листы на заднем сидении. — Рисуешь, а учиться когда? Разве не в институт идут после школы?       — А ты как думаешь? — отвернулся он к окну.       — Чё, не поступил, да?       — Ну да, не поступил, а ты сам-то учился?       — А мне это не нужно, — ответил Витя, пропустив его колкий взгляд.       Лёша посмотрел на свои колени, выдохнул ровно. Витя не виноват в том, что он просиживает штаны, пока другие учатся. У него хорошо получался рисунок, он любил живопись, терпел композицию, но для поступления на бюджет нужны были хорошие баллы еще и за русский язык и литературу, к которым душа у него не лежала. В мае он выпустился из детского дома, переехал в общежитие, и свобода, что открылась ему в один момент, ударила в голову, он почти не читал и не готовился, тянул до последнего, и результат вступительных опустил его в списке на самый низ. Он мог обучаться платно, но тех денег, что он получал с продажи героина, хватало только на еду и съем комнаты. После оглашения списка поступивших он пришел в комнату, и слезы полились из глаз. Потом долго не хотел брать в руки карандаш, но со временем он вернулся к своему делу, не рисовать он не мог.       — На заднее перелезь.       — Зачем?       — Затем, не хочу, чтобы тебя увидели.       Лёша быстро пересел назад, когда они остановились у офиса. Дверь с водительской стороны хлопнула, и Витя ушел ближе к зданию. Лёша стал посматривать через стекло, стараясь различить по жестам тон общения. Космос вышел из двери, отдал Вите бумаги и стал прикуривать сигарету. Он выглядел свежим и трезвым, отголоски памяти рисовали его широкие зрачки, дрогнувшие руки. Отчего-то он ощущался как потерянное время и невыполненные обещания, по звуку ассоциировался с громким смехом, а по запаху с дорогим алкоголем, хотя Лёша мало о нем знал, кроме того, что он друг Вити, наркоман и бандит.       Следом вышла женщина в шубе, но не в такой, в которую была одета Ленка, а в длинной и дорогой на вид. Присмотревшись, Лёша увидел ее улыбку и узнал Ольгу. Не сильно она отличалась от себя на фотографии. Сейчас только взрослее, солиднее, но все так же скромна, от нее наверняка вкусно пахнет чем-то медовым, сладким, ухожены ее руки, и в глазах видна забота, но без той девчачьей наивности. Ассоциировалась она с летним солнцем, с утренним пением птиц, с шелковой простыней. Ольга улыбнулась губами, накрашенными красной помадой, и Витя подал ей руку, чтобы она спустилась по ступенькам. Он не спешил отделаться от прикосновения, все придерживал, пока она сама не высвободилась из цепкой руки. Лёша представил, какие на ощупь ее руки, теплые, нежные, с запахом крема. О чем-то они говорят, и скоро выходит Саша, хватает Ольгу под локоть. О нем Лёша слышал, но никогда не видел, хотя так и представлял, в пальто, с зализанными волосами, с сигаретой в руках и со строгим, деловым взором.       Было странно подсматривать за ними, как за чем-то интимным и чужим. Кислый, как лимон, вкус подступил к горлу. Пару секунд он думает и тихо выходит из машины, оставаясь незамеченным. Пригибается и сворачивает за дом к дороге. Хотелось бежать, но сил не было, и мороз сковал ноги в тонких брюках. Снег захрустел под ботинками и запел песню с синицами и воробьями. В некоторых местах тропы лежал твердый лед, и Лёша, ощутив порыв, прокатывается по нему, скользя обувью, ему становится весело, вспоминается детская забава.       — Сюда иди, — зовет Витя, затормозив на дороге и приоткрыв окно.       Лёша на секунду останавливается, но продолжает идти. Краем глаза он замечает, как Витя проезжает дальше. Замирает, роняя по бокам руки, смотрит. Витя мог просто взять и уехать, а не плестись за ним в который раз. Он вообще мог выгнать его из квартиры. От этой мысли стало неуютно, запахло откуда-то гарью. Он выдыхает клуб пара дрожащим от холода выдохом и все же шагает к его машине. Витя не его парень и даже не друг, но ощущал он что-то как в отношениях. Врать себе глупо, он влюблен. Влюблен во взрослого мужчину. Лобовое стекло машины в пыли, и внутри неприятно пахнет табаком. У Вити на плече он замечает несколько красивых и симметричных снежинок, что скоро тают от печки.       — Ты убегаешь, чтобы я за тобой ехал? — сухо спрашивает он, Лёша на секунду ловит его серьезный взгляд и отворачивается к окну.       — Нет.       — Что тогда? — Лёша молчит. — Заебался я за тобой ездить, ловить, в следующий раз сам пиздовать будешь.       До дома доехали в тишине. На кухне он протирает стол и садится порисовать. В голову ничего не приходит, потому он составляет композицию из того, что нашел у Вити: старый лимон, бутылка водки, сахарница. В кухне на холодильнике тоже был телевизор, только более старый. Лёша его включает и попадает на передачу «Умники и умницы», в которой победившие в олимпиаде могли поступить в МГИМО без экзаменов. Сам он точит карандаши острым ножом и слушает ответы участников. Думает о том, что многие места там наверняка купленные. Когда объявляют победившего, он выключает телевизор, сбивало рисовать.       Программу эту многие не любили, потому что там были только ботаники и заучки, он тоже не очень жаловал. Но было интересно все же посмотреть, как поступают без экзаменов. Многие из его группы не понимали его рвения к учебе, поступлению. Он же не понимал их в ответ. Из детского дома он вышел как белый лист, что делать он не знал и ранее предполагал, что так и будет. Кто-то прибивался к старшим, кто-то шел на рынок торговать, грузчиком подрабатывать, он тоже думал и нашел, что делать. А поначалу было страшно, они мечтают все время, как свалить из детского дома, зажить свободным, а когда на этой свободе оказываются, куда идти не знают. Вот и он вышел и понял, что жить ему негде, после выпуска он имел право на жилье от государства, но для этого нужно было собрать бумаги, встать на учет и доказать, что своей квартиры у него нет, и ждать. Денег нет, какие документы нужны для поступления, он тоже не знает. Нужно было на что-то есть, на что-то покупать вещи, все это у них раньше было по умолчанию, пусть и старое, некрасивое. Варя еще его спрашивала постоянно: «Ну как там на воле-то?» По ней было видно, что она боится, тут все свои и друзья, и воспитатели, пусть злые, но не убьют, а что там на улице?       Скоро стемнело и стало холоднее, Витя сидел на диване, в руках у него были какие-то бумаги, Лёша видит это, когда проходит мимо него из туалета. Останавливается у зеркала, чтобы посмотреть на себя. Взгляд его падает на помаду, которая давно стоит тут на тумбочке. Ее он открывает, рассматривает черный футляр и принимается красить, ровно выводить, как это делают девушки. По привычке он облизывает губы, и горький химический вкус остается на языке. Лёша поправляет волосы и идёт к Вите.       — Нравится теперь? — заискивающе улыбается он и наклоняет голову вбок. Прячет руку за спину, игнорируя мурашки, которые побежали по полуголому телу.       Витя прыснул в кулак и засмеялся, тот отвернулся к зеркалу, закусил щеку. Смех затих, и сзади послышались шаги, в отражении было видно, как он подходит ближе, но Лёша не смотрит ему в глаза. От волос пахнет мылом, от тела веет теплом. Витя подумал, что теперь он походил на кого-то из того индийского фильма, что мать смотрела в его детстве, в начале восьмидесятых, с короткой черной стрижкой и красными губами.       — Так очень нравится, — говорит он, берет Лёшу за запястье и заставляет повернуться к нему.       Он вырывается, уловив в его тоне издевку, но Витя тянет его сильнее. Наклоняется ближе и целует, быстро, так, что Лёша не успевает почувствовать тепло его губ. Открывает глаза лишь тогда, когда Витя отстраняется. От него пахло одеколоном, чем-то резким, чем-то, что ударяет ему в пах и стопорит дыхание. Щеки зажгло горячим, как от огня, когда стоишь слишком близко к костру, стало жарко, хотя в квартире гуляет прохлада. На Вите осталась помада, которую он стирает кулаком. По глазам его видно, что ему весело, он трогает его за бедро и уходит на кухню, пока Лёша смотрит ему вслед.