Глава 4. «Боевое слаживание»

Следующие две недели стали для капитана Кудашова хуже, чем любые армейские учения. Вера словно взяла его в оборот — не лаской, нет. Она действовала как заправский сапёр: методично, терпеливо, с холодной головой. Она запретила ему орать на солдат при ней. Не попросила — поставила перед фактом. — Хочешь меня видеть — не смей срываться при свидетелях. Я не медсестра Щекочихина, мне от тебя ничего не нужно, кроме одного: чтобы ты перестал быть клоуном в погонах. Эти слова обожгли хуже пощёчины. Павел Наумович привык, что его боятся. Привык, что подчинённые шепотком, но уважают его жёсткость. А тут какая-то фельдшер называет его клоуном. И самое страшное — она была права. На вечерней поверке он сдержался. Когда рядовой Петренко в очередной раз перепутал левую и правую, Кудашов сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки, но промолчал. Только показал жестом — «исправляй». Солдаты переглянулись. Прапорщик Шматко поперхнулся своим вечным «так точно». А вечером он пришёл к ней в санчасть. Усталый, злой, с красными глазами. — Я не умею иначе, — сказал он глухо. — Если я перестану их бояться — они сядут мне на голову. Вера не стала утешать. Она молча заварила ему крепкий чай, пододвинула пачку печенья (армейского, сухого, невкусного) и сказала: — Есть командир. А есть надзиратель в концлагере. Ты не во втором служишь, Паша. Или ты этого не понял? Он хотел огрызнуться. Хотел рявкнуть, что она ничего не понимает в армейской дисциплине. Но слова застряли в горле, потому что она смотрела на него не как на зверя. Как на человека, который ещё может выбраться из этой ямы. — Я попробую, — выдавил он. — Попробуешь — останусь. Нет — уйду. И не ищи меня. Она развернулась и ушла в лазарет, оставив его одного с остывающим чаем и ощущением, что жизнь только что разделилась на «до» и «после».