Глава 5. Нити

Пергамент В Выручай-комнате пахло дождём. Иллюзорное окно, которое комната создала специально для них, было затянуто серой пеленой. Капли стучали по невидимому стеклу — не настоящие, но звук был успокаивающим, почти гипнотическим. Камин горел ровно, отбрасывая на стены тёплые золотые блики. На подоконнике, среди груды подушек, сидели двое. Это была одна из их последних встреч. Они оба знали это, хотя ни разу не произнесли вслух. Драко выглядел иначе, чем обычно. Не сломленным — скорее, замершим на краю. Как человек, который слишком долго падал в пропасть и наконец достиг дна. И теперь, когда падать было некуда, в его глазах появилось что-то новое. Решимость. Или, может быть, смирение — такое глубокое, что оно стало похоже на покой. Гермиона сидела рядом, поджав ноги, и рассказывала что-то о заклинаниях, которые выучила за последнюю неделю. Она надеялась найти лазейку, способ обмануть Волдеморта, спасти Драко и его мать. Она всегда искала способ. Это была её суперсила. Но сегодня Драко почти не слушал. Его пальцы рассеянно теребили край мантии, а взгляд то и дело уходил к окну, за которым падал дождь. Гермиона замолчала на полуслове. — Что случилось? — спросила она. Он не ответил сразу. Потом медленно, будто собираясь с силами, полез в карман мантии и достал два листа пергамента. Обычных, ничем не примечательных. Разве что края были чуть неровными — похоже, он сам их обрезал. — Драко? — она нахмурилась. — Я заколдовал их, — сказал он тихо, протягивая один лист ей. — Всё, что ты напишешь на своём, появится на моём. И наоборот. Гермиона взяла пергамент. Он был тёплым — не от магии, а от того, что долго лежал в его кармане, рядом с сердцем. Она провела пальцами по шершавой поверхности и почувствовала лёгкое покалывание, как от статического электричества. — Ты заколдовал их сам? — спросила она, поднимая глаза. — Это сложная магия. Очень сложная. — Я способный ученик, — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла слабой, как отражение в мутной воде. — Когда ставки высоки, даже такой бездарь, как я, может выучить пару новых трюков. — Ты не бездарь, — машинально поправила она, всё ещё разглядывая пергамент. — Ты никогда не был бездарем. Просто ты... — Просто я боялся, — закончил он за неё. — Да. Я знаю. Она подняла на него глаза. Он смотрел не на неё — на дождь за окном. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал он, и его голос был непривычно ровным, почти спокойным. — Мой срок истекает. Ты знаешь это. Я знаю. И я... я не думаю, что у нас будет ещё много встреч. Может быть, ни одной. — Драко... — Подожди, — он поднял руку, останавливая её. — Дай мне сказать. Я думал об этом несколько дней. Я не знаю, что случится со мной. Может быть, меня убьют. Может быть, я сбегу. Может быть, ты возненавидишь меня за то, что я сделаю — или не сделаю. Но я... — он запнулся. — Я хочу быть уверен, что смогу узнать, в порядке ли ты. Даже если мы не сможем видеться. Даже если нас разлучат. Этот пергамент — единственное, что я могу тебе дать. Это немного, но... — Это не немного, — перебила она, и её голос прозвучал громче, чем она хотела. — Это... это очень много. Он наконец посмотрел на неё. В его серых глазах — трещина. Та самая, которую она заметила ещё в ту ночь в туалете Плаксы Миртл. Только теперь трещина стала шире. Сквозь неё пробивался свет. — Ты боишься, что мы больше не увидимся, — сказала Гермиона. Это был не вопрос. — Да, — выдохнул он. — Я боюсь этого больше всего. Больше, чем Метки. Больше, чем Волдеморта. Больше, чем смерти. Я боюсь, что потеряю тебя. Она положила пергамент на колени и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, как всегда, но дрожали меньше, чем обычно. — Тогда у нас будет этот пергамент, — сказала она твёрдо. — И мы не потеряем друг друга. Что бы ни случилось. Он сжал её ладонь — осторожно, будто боялся сломать. — Обещай, что будешь писать. Даже если это будет одно слово. Я должен знать, что ты жива. — Обещаю, — ответила она. — А ты обещай, что выживешь. Долгая пауза. Дождь за окном усилился. Камин потрескивал. Где-то далеко, за стенами Выручай-комнаты, затаилась война, готовая обрушиться на них. — Я не могу обещать, — сказал он наконец. — Но я попробую. Ради тебя. Она подняла его руку и прижала к своей щеке. Он замер, чувствуя тепло её кожи, её дыхание на своих костяшках. — Этого достаточно, — прошептала она. — Этого более чем достаточно. Они сидели так долго — держась за руки, глядя в окно, где иллюзорный дождь смывал иллюзорный мир. Два человека на краю пропасти. Два врага, ставшие друг для друга единственной надеждой. Перед уходом, уже стоя у двери, Гермиона обернулась. — Драко? Он поднял глаза. — Я буду писать. Каждый день. Даже если не смогу отправлять. Я буду писать в этот пергамент, и ты будешь знать, что я думаю о тебе. Хорошо? Он кивнул. Слова застряли в горле. Она ушла. Дверь закрылась. А он ещё долго сидел на подоконнике, сжимая в руке парный пергамент, и смотрел на дождь. «Я не потеряю тебя, — думал он. — Я не позволю этой войне тебя забрать». ———————————————————— Письма Первое сообщение пришло через три дня после того, как Хогвартс пал. Гермиона сидела в палатке, которую они с Гарри и Роном разбили в глухом лесу где-то на севере Англии, и смотрела на пергамент, лежащий на коленях. Она уже начинала думать, что он не работает. Что Драко ошибся в заклинании. Что связь между ними оборвалась, как и всё остальное. А потом на пустом листе проступили буквы. Они появлялись медленно, неуверенно, будто рука, выводившая их, дрожала. Почерк был неровным — не таким, как в том письме, что принесла сова. Этот Драко не старался быть аккуратным. Этот Драко просто хотел убедиться, что она жива. «Ты в порядке?» Всего три слова. Но Гермиона прижала ладонь ко рту, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он жив. Он где-то там, в этом кошмаре, и он думает о ней. Она схватила перо и написала ответ — быстро, пока Гарри и Рон не проснулись. «Да. Мы в безопасности. Как ты?» Ответ пришёл через минуту. «Жив. Пока». И всё. Больше ничего. Но ей было достаточно.

***

Переписка стала их тайным ритуалом. Гермиона писала ему по ночам, когда мальчики засыпали. Она рассказывала не всё — только то, что могла, только то, что было безопасно. О том, как они переезжают с места на место, скрываясь от Пожирателей и егерей. О том, как Гарри ищет крестражи, а она пытается расшифровать загадочные символы, оставленные Дамблдором. О том, что Рон всё ещё злится, но она не говорит, на что именно. Драко отвечал коротко. Ему было опасно писать — в Малфой-мэноре теперь жил Волдеморт, и каждый шорох мог стать смертным приговором. Но он всё равно отвечал. «Ты в порядке?» «Да. Дождь. Скучаю по книгам». «Каким?» «Тем, что ты читала на подоконнике. Трансфигурация для продвинутых. Ты хмурилась на седьмой главе». Она улыбнулась, читая это. Он помнил. Он помнил каждую мелочь. «Ты следил за мной, а не за книгой». «Очевидно».

***

Иногда их переписка становилась глубже. Однажды ночью, когда дождь барабанил по брезенту палатки, Гермиона написала: «Мне страшно, Драко. По-настоящему страшно. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, справимся ли мы. Иногда мне кажется, что весь мир рушится, а я просто стою и смотрю». Ответ пришёл не сразу. Она успела испугаться, что сказала что-то не то, что он не ответит, что связь прервалась. Но потом буквы начали появляться — медленнее обычного, будто он подбирал каждое слово. «Мне тоже страшно. Каждый день. Каждую минуту. Я просыпаюсь и думаю: сегодня может быть последний. Сегодня он убьёт мою мать. Или меня. Или тебя. Но потом я вспоминаю, как ты сидела на подоконнике и гладила меня по голове. И мне становится чуть легче. Не намного. Но достаточно, чтобы дышать». Гермиона прижала пергамент к груди и закрыла глаза. Она представила его — бледного, осунувшегося, с тёмными кругами под глазами, сидящего в своей холодной комнате в мэноре и выводящего эти слова дрожащей рукой. «Я тоже вспоминаю, — написала она. — Каждый раз, когда мне тяжело, я вспоминаю, как ты держал меня за руку. Это помогает». «Правда?» «Правда». «Тогда я буду держать тебя за руку. Даже на расстоянии».

***

Однажды он написал то, от чего у неё перехватило дыхание. «Я люблю тебя, Гермиона. Я не говорил этого раньше, потому что боялся. Боялся, что это сделает всё слишком реальным. Что если я скажу это вслух — или напишу, — то судьба отберёт тебя у меня. Но сейчас я думаю: если я умру завтра, я хочу, чтобы ты знала. Я люблю тебя. Я люблю тебя с того дня, как ты ударила меня в челюсть на третьем курсе». Она читала и плакала. Слёзы капали на пергамент, размывая чернила, но она не замечала. «Я тоже люблю тебя, — написала она в ответ. — Я не знаю, когда это началось. Может быть, на балу, когда ты смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в зале. Может быть, на террасе. Может быть, когда ты не сдал меня Амбридж. Но я люблю тебя. Я люблю тебя, Драко Малфой. И я не позволю этой войне тебя забрать». Ответ пришёл через минуту. Всего три слова. «Ты невозможная, Грейнджер». Она улыбнулась сквозь слёзы. «Я знаю. Ты говорил».

***

Последнее сообщение перед тем, как всё рухнуло, было от него. «Я не знаю, когда смогу написать снова. Будь осторожна. Не рискуй понапрасну. Если что-то пойдёт не так — беги. Не думай обо мне. Просто выживи». Она хотела ответить, но в тот момент Рон проснулся и что-то проворчал, и ей пришлось спрятать пергамент под подушку. А на следующий день их схватили егеря. _____________________________ Особняк Малфоев Их взяли случайно. Гермиона потом много раз прокручивала в голове этот момент — как они шли через лес после очередной бессонной ночи, как Рон споткнулся о корень и выругался слишком громко, как из темноты вынырнули егеря с фонарями и заклинаниями наготове. Она успела сделать только одно — выхватить палочку и обезобразить лицо Гарри заклинанием, которое выучила на всякий случай. Его черты распухли, кожа покраснела, очки потерялись в месиве синяков и отёков. Теперь никто не узнает Мальчика-Который-Выжил. Теперь он просто «Вернон Дадли», троюродный брат Рона. Но даже это не спасло их от того, что случилось потом. Их привели в Малфой-мэнор. Её — в Малфой-мэнор. В его дом. Когда тяжёлые чугунные ворота лязгнули за спиной, Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Она узнала этот холл — высокие сводчатые потолки, фамильные гербы на стенах, холодный мраморный пол, по которому её тащили, не давая опомниться. Где-то здесь, за этими стенами, он провёл всё лето. Где-то здесь он получил Метку. Где-то здесь его сломали. И где-то здесь он сейчас. Их втолкнули в гостиную, где их уже ждали. Беллатриса Лестрейндж стояла у камина, и её безумные глаза горели в полумраке, как два раскалённых угля. Нарцисса Малфой сидела в кресле, прямая и бледная, как фарфоровая кукла. Люциуса не было — он всё ещё гнил в Азкабане. И где-то в тени, у стены, стоял Драко. Гермиона увидела его сразу. И он увидел её. Их взгляды встретились на долю секунды — и этого хватило, чтобы она прочитала в его глазах всё. Ужас. Панику. Мольбу. Он был бледен, как полотно, и стоял, вжавшись в стену, будто хотел исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Но он не мог. Он должен был стоять и смотреть. Потому что если бы он сделал хоть шаг, если бы выдал себя хоть жестом, хоть словом — их убили бы обоих. — Кто это у нас тут? — пропела Беллатриса, обходя пленников по кругу, как хищник. — Грязнокровка, предатель крови и... ох, а это кто? Что у тебя с лицом, мальчик? Гарри молчал. Рон дёрнулся, но егеря держали его крепко. Беллатриса остановилась перед Гермионой. Наклонилась. Её глаза — тёмные, безумные, полные голода — впились в лицо девушки. — Ты мне знакома, — прошептала она. — Да-да... я тебя помню. Ты была с Поттером. Та самая грязнокровка, которая воображает себя ведьмой. Мы проверим, что ты знаешь. Мы проверим всё. И начался ад.

***

Гермиона не кричала. Она кусала губы до крови, запрокидывала голову, впивалась ногтями в собственные ладони, но не кричала. Она знала, что он слышит. Что он где-то там, за спинами Пожирателей, и каждый её крик — это нож в его сердце. Она не могла ему этого сделать. Не могла заставить его слушать. Но боль всё равно прорывалась. Стонами. Всхлипами. Сдавленным хрипом, когда Круциатус пронзал каждую клетку тела, и мир превращался в белую вспышку агонии. Беллатриса вырезала слово на её руке. Медленно, с наслаждением, как художница, подписывающая свой шедевр. «Грязнокровка». Буква за буквой. Кожа горела, кровь текла по предплечью, заливала грязный пол. — Теперь ты навсегда запомнишь, кто ты есть, — прошептала Беллатриса ей в ухо. Гермиона не ответила. У неё не было сил. Она только повернула голову — туда, где в тени стоял он.

***

Драко умирал. Он стоял у стены, вцепившись ногтями в камень, и чувствовал, как каждая секунда этой пытки выжигает из него душу. Он слышал её всхлипы. Видел, как её тело выгибается в неестественных позах под заклинанием его тёти. Видел кровь на её руке — кровь, которую выпустила его собственная плоть и кровь, его семья, его проклятие. Он хотел вмешаться. Мерлин, как он хотел вмешаться! Одно заклинание, одно движение палочкой — и он бросился бы на Беллатрису, на всех Пожирателей сразу, даже если бы это стоило ему жизни. Он был готов умереть. Прямо здесь, прямо сейчас. Только бы она перестала кричать. Но он не мог. Он знал это. И она знала это тоже. А потом Беллатриса отвлеклась на Гарри — и их взгляды встретились. Гермиона лежала на полу, прижимая к груди кровоточащую руку. Её лицо было белым как мел, губы разбиты, по щекам текли слёзы. Но в глазах — в этих невозможных, бесконечно тёплых карих глазах — не было ненависти. Только боль. И понимание. Она чуть заметно качнула головой. «Не смей. Не вмешивайся. Я знаю, что ты не можешь». Драко почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он даже не заметил, когда начал плакать. Он смотрел на неё — на растрёпанные волосы, прилипшие ко лбу, на кровоточащий шрам на руке, на разбитые губы, — и мысленно повторял только одно: «Прости. Прости. Прости». Она моргнула. Медленно, тяжело. «Я знаю. Всё хорошо. Я знаю». Беллатриса вернулась. Пытка продолжилась. Но Драко больше не отводил глаз. Он стоял и смотрел. Если он не мог её спасти, он мог хотя бы быть свидетелем. Хотя бы не оставить её одну в этом аду.

***

Когда всё закончилось, её утащили в подвал. Гостиная опустела. Пожиратели разошлись, обсуждая произошедшее, смеясь над грязнокровкой и предателем крови. Беллатриса что-то щебетала о том, что Тёмный Лорд будет доволен. Драко остался один — стоял и смотрел на лужу крови на полу. На том самом месте, где она только что лежала. Его Гермиона. Он хотел пойти в подвал. Хотел пробраться туда, упасть перед ней на колени и молить о прощении. Но он не мог. Пока Пожиратели в доме, это слишком опасно. Он стоял в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодному камню, и пытался дышать. Плечи дрожали. Слёзы текли по щекам, и он ничего не мог с этим сделать. — Драко. Голос матери был тихим, но он вздрогнул, как от удара. Он не слышал, как она подошла. Нарцисса стояла в нескольких шагах от него — всё такая же прямая, бледная, с безупречной причёской. Но в её глазах было что-то, чего он давно не видел. Не холод. Не разочарование. Тепло. — Мам, я... — он попытался вытереть лицо рукавом, но слёзы всё равно текли. — Я не... — Тише, — она подошла ближе и положила ладонь на его плечо. Тот самый жест. Тот самый, который она делала, когда он был маленьким и не мог уснуть. — Я знаю. Драко замер. — Что ты знаешь? — прошептал он. Нарцисса посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она видела его лицо — заплаканное, искажённое болью. Видела, как он смотрел на Гермиону Грейнджер всё то время, пока Беллатриса пытала её. Видела, как он рвался вперёд и как удерживал себя. Видела всё. — Эта девушка, — тихо сказала Нарцисса. — Она тебе небезразлична. Это был не вопрос. Утверждение. Драко хотел солгать. Хотел сказать, что это не так, что она ошибается, что он просто... просто... Но сил на ложь не осталось. — Да, — выдохнул он. — Она мне... очень небезразлична. Нарцисса молчала. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы чуть сильнее сжали его плечо. — Я не спрашиваю, как это случилось, — сказала она наконец. — И я не спрашиваю, что между вами. Но я видела, как ты смотрел на неё. И я видела, как она смотрела на тебя. Драко поднял заплаканные глаза. — Она смотрела на меня? — Да, — кивнула Нарцисса. — Когда Беллатриса отвернулась. Она посмотрела на тебя — и я увидела в её глазах не страх. Понимание. Она знала, что ты не можешь вмешаться. И она не винила тебя за это. Драко закрыл глаза. Новые слёзы потекли по щекам — но теперь это были слёзы облегчения. Она не винит. Она поняла. — Ты не должен показывать своих чувств при других, — продолжила Нарцисса, и её голос стал твёрже. — Если Беллатриса узнает... если Тёмный Лорд заподозрит... Ты понимаешь, что будет? — Понимаю, — прошептал он. — Но я не могу... я не могу просто стоять и смотреть, как её... — Ты можешь, — перебила Нарцисса, и в её голосе прозвучала сталь. — Потому что если ты выдашь себя, ты не сможешь ей помочь. Ты умрёшь, и она умрёт. Ты должен быть сильным. Ты должен выжить. Ради неё. Драко посмотрел на мать. Впервые за долгое время он увидел в её глазах не холодную аристократку, не жену Пожирателя, не хозяйку Малфой-мэнора. Он увидел мать. Женщину, которая готова принять выбор своего сына, каким бы невозможным он ни был. — Ты не осуждаешь меня? — спросил он. Нарцисса чуть наклонила голову. — Я помню, как твой отец смотрел на меня до войны, — сказала она тихо. — Я помню этот взгляд. Ты смотришь на неё так же. И если она отвечает тебе... — она сделала паузу. — ...то я не стану тебе мешать. Драко смотрел на мать и не верил своим ушам. — Но ты должен быть осторожен, — добавила Нарцисса. — Ради неё. Если ты хочешь помочь ей, ты должен быть хитрее, чем Беллатриса, и терпеливее, чем Тёмный Лорд. Ты сможешь? Он сглотнул. — Смогу. Нарцисса кивнула. Потом, повинуясь порыву, провела ладонью по его щеке — так же, как делала в детстве. — У неё мало времени, — сказала она. — Если ты можешь что-то сделать — сделай. Но тихо. Незаметно. Я тебя не видела. Драко схватил её руку и сжал. — Спасибо, мам. Она ничего не ответила. Только сжала его пальцы в ответ, а потом отпустила и ушла в темноту коридора — прямая, бесстрастная, какой её всегда знали. Но Драко знал правду. Теперь у него была не только любовь. У него была поддержка. ————————————————————— Побег Подвал Малфой-мэнора был холодным и сырым. Гермиона сидела на грязном каменном полу, прижимая к груди раненую руку. Кровь уже начала сворачиваться, но боль осталась — тупая, пульсирующая, разливающаяся от запястья до плеча. Каждое движение отдавалось в теле глухим эхом пережитого кошмара. Она закрыла глаза и попыталась дышать — медленно, размеренно, как учил Грюм. Гарри сидел рядом, напряжённо всматриваясь в темноту. Его лицо всё ещё было обезображено заклинанием — распухшее, неузнаваемое, — но глаза остались теми же: зелёными, сосредоточенными, полными решимости. Рон ходил из угла в угол, как загнанный зверь, и бормотал что-то про то, как они выберутся и как он лично придушит каждого Пожирателя в этом доме. А потом дверь открылась. Гермиона подняла голову, и сердце пропустило удар. На пороге стоял Драко. Он был один, без Пожирателей. В одной руке — палочка с огоньком Люмоса, дрожащая в неровном свете. Он приложил палец к губам — «тихо» — и скользнул внутрь, закрывая за собой дверь. — Малфой! — прошипел Рон, мгновенно подскакивая и сжимая кулаки. — Ты... — Заткнись, Уизли, — оборвал его Драко, не удостоив даже взглядом. Его глаза были прикованы к ней — к Гермионе, скорчившейся на полу. — Сейчас не время для твоих истерик. Если хочешь выбраться — стой и молчи. Рон захлебнулся воздухом от возмущения, но Гарри положил руку ему на плечо и сжал — крепко, предупреждающе. Драко уже не видел этого. Он опустился на колени перед Гермионой — прямо на грязный, холодный пол, не заботясь о том, что дорогая мантия тут же пропиталась сыростью и грязью. Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на разбитые губы, на пропитанный кровью рукав, — и в его глазах плескалась такая мука, что у Гермионы перехватило дыхание. — Дай мне руку, — сказал он тихо, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Она медленно, превозмогая боль, протянула ему раненую руку. Он взял её — осторожно, почти благоговейно, будто она была сделана из самого хрупкого фарфора. Его пальцы — холодные, дрожащие — скользнули по её запястью, избегая касаться самого шрама, но замирая в миллиметре от него. Он смотрел на кровавые буквы, вырезанные на её коже, и не мог отвести глаз. — Я не мог... — прошептал он. — Я стоял и смотрел, как она... а я ничего не сделал. Я должен был что-то сделать. Я должен был хотя бы попытаться. Прости меня. Прости. Пожалуйста, прости... Его голос сорвался. Плечи затряслись. Он склонил голову, прижимаясь лбом к её коленям, и замер так — сломленный, раздавленный чувством вины, которого не заслуживал. Гермиона почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от боли, а от нежности, которая захлестнула её с головой. Даже сейчас, в этом аду, он думал только о ней. Он пришёл за ней. Он рисковал всем — своей жизнью, жизнью матери, своим положением, — чтобы вытащить её отсюда. Она подняла здоровую руку — та дрожала от слабости, но повиновалась, — и положила ладонь на его затылок. Пальцы зарылись в светлые волосы — спутанные, влажные от пота, но такие знакомые. Она гладила его медленно, нежно, как тогда в Выручай-комнате. — Драко, — позвала она тихо. Он не поднял головы. — Посмотри на меня, — попросила она. — Пожалуйста. Медленно, неохотно, он поднял заплаканные глаза. Она смотрела на него — на его бледное лицо, на мокрые дорожки на щеках, — и в её взгляде не было ни капли обвинения. Только тепло. Только понимание. — Ты не виноват, — сказала она твёрдо, раздельно, будто заклинание. — Слышишь? Ты. Не. Виноват. Если бы ты вмешался, нас убили бы обоих. И твою мать тоже. Ты всё сделал правильно. Ты пришёл за мной сейчас — и это единственное, что имеет значение. — Но твоя рука... — начал он. — Заживёт, — перебила она. — Шрам останется, но шрамы остаются у всех. У тебя — Метка. У Гарри — молния на лбу. У меня теперь — это. Мы все меченые. Но мы живы. Ты жив. Я жива. И это — самое главное. Он смотрел на неё так, будто она произнесла слова на языке, который он только начинал понимать. А потом его ладонь — всё ещё дрожащая — легла на её здоровую щёку. Большой палец провёл по скуле, стирая грязь и запёкшуюся кровь. Жест был почти невесомым, но в нём было столько нежности, что Гермиона забыла, как дышать. — Ты невозможная, — выдохнул он. — Ты говорил, — она чуть улыбнулась разбитыми губами, и улыбка вышла кривой, болезненной, но настоящей. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом наклонился и коснулся губами её лба — легко, почти благоговейно. Не поцелуй. Благословение. Его губы задержались на её коже на одно короткое, обжигающее мгновение, а потом он отстранился и встал. Рон смотрел на них, открыв рот. — Какого... — начал он, делая шаг вперёд. — Уизли, — резко оборвал его Драко, и его голос мгновенно изменился — стал холодным, острым, режущим. — Я сказал: заткнись и слушай. У тебя есть ровно один шанс выбраться отсюда живым, и я не дам тебе его просрать из-за того, что ты не умеешь контролировать эмоции. Ты меня услышал? Рон побагровел. Кулаки сжались, челюсть хрустнула, но Гарри снова положил руку ему на плечо — на этот раз жёстче, требовательнее. — Он прав, — сказал Гарри, глядя на Рона. — Сейчас не время. Потом. Рон выдохнул сквозь зубы, но кивнул. Отступил на шаг. Драко повернулся к Гарри. Их взгляды встретились — серый против зелёного, два врага, два лидера. Но сейчас в этом противостоянии не было ненависти. Только необходимость. — Поттер, — сказал Драко, и голос его стал деловым, сухим, почти спокойным. — Мне плевать, что ты обо мне думаешь, и тебе плевать на меня. Но сейчас мы оба хотим одного — чтобы она выбралась. Поэтому слушай внимательно. Я говорю только раз. Гарри кивнул. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось что-то похожее на уважение. — Я слушаю. Драко говорил быстро, чётко, без лишних деталей. Он объяснил, где находятся егеря, где Пожиратели, где чёрный ход через старый винный погреб. Рассказал, что в саду есть калитка, которую почти не охраняют — она заросла плющом, и о ней давно забыли. Сказал, что отвлечёт Беллатрису, если она появится, но у них будет не больше пяти минут. Гарри слушал, не перебивая. Задавал короткие, точные вопросы — где поворот, какой коридор, сколько стражников. Их диалог был быстрым, деловым, как обмен заклинаниями в бою. Драко отвечал так же — без насмешек, без сарказма. Он понимал: из всех троих только Поттер и Гермиона могут сейчас соображать достаточно ясно, чтобы выжить. И он не собирался мешать этому. Когда он закончил, Гарри кивнул. — Понял. Спасибо. Драко моргнул. Он не ожидал благодарности. Но времени на рефлексию не было. Он повернулся к Гермионе — и снова изменился. Лёд в глазах растаял, плечи чуть опустились, голос стал тише, мягче. — Ты сможешь идти? — спросил он, и в этом вопросе было всё. Забота. Страх. Нежность. — Смогу, — ответила она, хотя каждое движение отдавалось болью. — Я сильная. — Я знаю, — он чуть улыбнулся — слабо, болезненно, но всё же. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Он протянул ей руку. Она оперлась на неё, поднимаясь, и на секунду их пальцы переплелись — сами, без команды. Он провёл большим пальцем по её костяшкам — тем, что не были испачканы кровью. Она сжала его ладонь в ответ. — Уходите сейчас, — сказал он, нехотя отпуская её. — Через десять минут смена караула. У вас будет окно. Гарри кивнул и двинулся к двери. Рон, всё ещё красный от гнева, пошёл за ним, но на пороге обернулся. — Если это ловушка, Малфой, я... — Это не ловушка, Уизли, — устало перебил Драко. — Ты правда думаешь, что я стал бы рисковать ею? Он кивнул в сторону Гермионы. Рон открыл рот, но осёкся. Слова «ею» было достаточно, чтобы он понял: Малфой здесь не ради него. Гермиона задержалась на мгновение. Обернулась. Их взгляды встретились — в последний раз. — Я вернусь, — сказала она тихо. — Обещаю. Он хотел что-то ответить, но она уже поднялась на цыпочки. Её губы легко, почти невесомо, коснулись уголка его рта. Не поцелуй — обещание поцелуя. — Выживи, — прошептала она. Драко стоял и смотрел, как она уходит. Как исчезает в темноте коридора — растрёпанная, раненая, но несломленная. Самая сильная. Самая невозможная. Дверь закрылась. Он остался один. Прижал пальцы к губам, всё ещё чувствуя тепло её прикосновения. На душе было страшно и светло одновременно. «Я дождусь тебя, — подумал он. — Сколько бы ни потребовалось».

***

Они бежали через сад, пригибаясь, прячась в тени разросшихся кустов. Где-то позади, в особняке, раздавались голоса — Пожиратели ещё не поняли, что пленники исчезли. Ночной воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и свободой. — Я не понимаю, — задыхался Рон, перелезая через каменную ограду и чуть не падая в кусты. — Я просто... я вообще ничего не понимаю. Малфой! Малфой нас спас! — Заткнись и беги, — бросил Гарри, не оборачиваясь. — Но вы видели, как он на неё смотрел?! — не унимался Рон, догоняя их. — Он трогал её за руку! Он стоял перед ней на коленях! На коленях, Гарри! И она... Гермиона, ты его по волосам гладила! Ты! Его! Малфоя! — Рон... — А этот... этот... — Рон чуть не споткнулся о корень, но удержался на ногах, — ...а когда он сказал «рисковать ею»? Что это вообще было?! Вы что, встречаетесь?! — Рон! — рявкнул Гарри, оборачиваясь. — Потом! Сейчас — бежать! Рон замолчал, но ненадолго. Его лицо всё ещё выражало крайнюю степень непонимания — смесь ярости, шока и полного, абсолютного офигения. Он переводил взгляд с Гермионы на Гарри и обратно, ища поддержки, но Гарри только качал головой. — Потом, — коротко повторил Гарри. — Сейчас главное — выбраться. — Но... — Рон, — Гермиона остановилась на секунду и повернулась к нему. Её лицо было бледным, но глаза горели тем самым огнём, который Рон так хорошо знал. — Драко Малфой только что спас нам жизнь. Несмотря на то, что его мать и он сам были в смертельной опасности. Несмотря на то, что его тётя пытала меня. Несмотря ни на что. Ты можешь ненавидеть его сколько угодно. Но сейчас не время. Сейчас мы должны выжить. Ты меня понял? Рон смотрел на неё долгую секунду. Потом медленно кивнул. — Ладно, — буркнул он. — Но потом ты мне всё расскажешь. Всё. До последней детали. Я должен знать, как Малфой стал... этим... — он неопределённо махнул рукой. — Кем бы он ни стал. — Расскажу, — пообещала она. — И про поцелуй тоже, — добавил Рон. — Я видел. Просто чтобы ты знала. Гермиона вздохнула. — Это был не поцелуй. — Ага, конечно, — фыркнул Рон. — А я — министр магии. И они побежали дальше — в ночь, в лес, в неизвестность. _____________________________ Разговор Они остановились на маленькой поляне, укрытой со всех сторон густыми елями. Луна висела низко, заливая лес серебристым светом. Где-то вдалеке ухала сова, и этот звук, такой знакомый, почти домашний, странно контрастировал с тем адом, через который они только что прошли. Гермиона сидела на поваленном бревне, прижимая к груди раненую руку. Гарри опустился рядом, разорвал край своей мантии и начал неумело, но старательно перевязывать её запястье. Его лицо всё ещё было обезображено заклинанием — распухшее, чужое, — но руки двигались осторожно, почти нежно. Он молчал, сосредоточенно хмурясь. Рон стоял поодаль, тяжело дыша после долгого бега. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Он смотрел на Гермиону, и в его глазах бушевала буря — гнев, непонимание, страх, обида. Всё то, что копилось в нём последние часы и теперь рвалось наружу. — Ты хоть понимаешь, кто он?! — голос Рона разорвал тишину, как удар хлыста. Он сделал шаг к Гермионе, и в лунном свете его веснушчатое лицо казалось почти белым. — Малфой! Драко Малфой! Он с первого курса нас травил! Он называл тебя грязнокровкой! Он смеялся над твоими зубами! Он хотел, чтобы тебя исключили! Ты забыла?! Гермиона вздрогнула от его крика, но не ответила. Просто смотрела на него, прижимая перевязанную руку к груди. В её глазах стояли слёзы, но она держалась. — Рон, успокойся, — начал Гарри, но Рон его даже не услышал. — А теперь что?! — он всплеснул руками, начиная мерить шагами поляну. — Теперь ты мне скажешь, что это всё было притворством? Что он на самом деле хороший? Может, и его папаша — просто жертва обстоятельств? Может, и Беллатриса — милая женщина с неудачным характером?! — Рон, послушай... — Нет, это ты послушай! — Рон резко развернулся к ней, и его глаза горели. — Ты нас предала! Ты всё это время была с ним! С ним! Пока мы рисковали жизнями, пока Гарри... пока мы все... ты... — Рон! — рявкнул Гарри, вставая. Он шагнул вперёд, заслоняя Гермиону собой. — Остынь. Сейчас же. — Не смей меня останавливать! — Рон ткнул пальцем в его сторону. — Ты вообще молчи! Ты что, не видишь, что произошло?! Она целовалась с Малфоем! С Малфоем, Гарри! Ты понимаешь, что это значит?! Она врала нам всё это время! Врала мне! Врала тебе! — Она не врала, — голос Гарри был тихим, но твёрдым. — Она просто не рассказывала. — Это одно и то же! — Нет, — Гарри не двигался, продолжая стоять между ними. — Это разные вещи. Рон смотрел на него, тяжело дыша. Его кулаки сжимались и разжимались, челюсть ходила ходуном. — Ты что, её защищаешь? — спросил он с горечью. — После всего, что ты увидел? После того, что его семья с нами сделала? — Я защищаю своего друга, — ответил Гарри. — Который только что пережил пытки. И которого ты сейчас добиваешь словами. Рон замер. Эти слова ударили его сильнее, чем любой крик. Его взгляд метнулся к Гермионе — она сидела, сжавшись, и по её щекам текли слёзы. Беззвучные, горькие. Она не пыталась их вытирать. Просто сидела и плакала. «Я не предательница, — прошептала она так тихо, что они едва услышали. — Я не... я просто... я пыталась помочь ему. Я видела, что он тонет. Я не могла просто... смотреть». Рон открыл рот, но Гарри положил руку ему на грудь, останавливая. — Дай ей сказать, — тихо, но веско произнёс он. И Гермиона заговорила. Она рассказывала сбивчиво, проглатывая окончания слов, вытирая слёзы здоровой рукой. О Выручай-комнате. О том, как он плакал в туалете Плаксы Миртл, потому что не мог больше выносить груз, который на него взвалили. О том, как он показывал ей Метку — ожидая отвращения, но получая только тепло. О том, как он спрашивал о Роне после отравленного вина — не потому что ему было дело до Рона, а потому что он знал, что она переживает за друга. О письме, которое принесла сова в ночь смерти Дамблдора. О его обещании выжить. — Он не чудовище, — сказала она, и её голос окреп. — Он человек. Которого сломали. Которого заставили. У него не было выбора, Рон. Понимаешь? Не было. Рон молчал. Его лицо всё ещё было напряжённым, но огонь в глазах начал гаснуть, сменяясь чем-то другим. Растерянностью. Усталостью. — Ты ему веришь? — спросил он глухо. — Верю, — ответила она. — Я знаю его. Лучше, чем кто-либо. Рон покачал головой. Он хотел что-то сказать, но осёкся. Отвернулся, глядя в темноту леса. И тогда заговорил Гарри. Он подошёл к Гермионе, опустился перед ней на корточки и заглянул в её заплаканные глаза. Его зелёный взгляд был серьёзным, изучающим. — Когда ты говоришь о нём, — сказал он тихо, — у тебя глаза горят. Гермиона моргнула. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но в глубине её глаз действительно что-то теплилось. Что-то, чего Гарри не видел раньше. Или видел, но не понимал. — Гермиона, — спросил он, — ты его любишь? Повисла пауза. Долгая. Звенящая. Рон обернулся, застыв. Даже ветер, казалось, стих. А потом она ответила. Тихо, но твёрдо. Как будто это было самым очевидным фактом в мире. Как будто это была истина, которую она слишком долго носила в себе. — Кажется, да. Рон шумно выдохнул. Не закричал. Не взорвался. Просто выдохнул — так, будто из него выпустили весь воздух. — Ты... правда... — пробормотал он. — Это же безумие, Гермиона. Полное безумие. — Возможно, — она слабо улыбнулась. — Но я ничего не могу с этим поделать. Рон посмотрел на неё долгим, сложным взглядом. Потом перевёл взгляд на Гарри. Тот всё ещё сидел перед Гермионой на корточках, держа её за здоровую руку, и в его глазах было что-то похожее на... понимание? Не одобрение. Но принятие. — Ты что, правда... — начал Рон. — Я правда, — перебил Гарри, не оборачиваясь. — Я видел, как он смотрел на неё. И как она смотрела на него. Я не знаю, что между ними. Но я знаю, что он рисковал всем, чтобы нас вытащить. И я знаю, что Гермиона — самый умный человек из всех, кого я встречал. Если она говорит, что он не чудовище... я, наверное, должен в это поверить. Рон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... — он осёкся. Потом устало махнул рукой. — Ладно. Просто... ладно. Я больше не могу. Я слишком устал, чтобы спорить с вами обоими. Он отошёл к краю поляны и сел на землю, прислонившись спиной к стволу ели. Его лицо всё ещё выражало смесь недоверия и шока, но гнев ушёл. Осталась только усталость. Гарри всё ещё держал Гермиону за руку. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Нет, — честно ответила она. — Но, наверное, когда-нибудь буду. Гарри кивнул. Он не сказал «я рад за тебя» или «я всё понимаю». Он просто был рядом. И этого было достаточно.

***

Гермиона сидела, прижимая к груди перевязанную руку, и смотрела на звёзды. По её щекам всё ещё текли слёзы — тихие, медленные, но в груди больше не было того удушающего комка, что мучил её последние часы. Они знают. Гарри и Рон знают. И мир не рухнул. Где-то там, в темноте, Драко Малфой сидел в своей холодной комнате в Малфой-мэноре и смотрел на парный пергамент, ожидая, что на нём появятся слова. «Жива», — написала она, когда Гарри и Рон уснули. Ответ пришёл через минуту. Всего одно слово — но в нём было всё. «Спасибо».