Глава 5: Путь в никуда

Экзамены на чунина оказались на редкость продуктивными в плане опознания Ооцуцуки. После головокружительной поездки в воскресенье, неделя тянулась, словно вязкая патока. Казалось, вся Коноха гудела от предвкушения: улицы наполнились гамом торговцев, развешивающих свои лавки, а кланы синоби перемывали косточки своим одаренным отпрыскам. Даже в руках у гражданских отпрысков мелькали бумажные кунаи. В конце концов, экзамены стали не столько испытанием, сколько грандиозным зрелищем: чистое удовольствие наблюдать, как сопливые двенадцатилетки посредственно дерутся под оценивающими взглядами придирчивых жителей деревни. Саске пребывал в дурном расположении духа. Ему так и не удалось пободаться с Наруто. Узумаки был слишком поглощен своей основной, как считал Саске, работенкой, которая предполагала слишком мало драк и слишком много политики. Руки зудели в предвкушении боя, жаждали адреналинового взрыва от схватки с достойным противником. Те трое идиотов с воскресенья не в счет. Сакура с головой ушла в работу, оставляя его в лаборатории одного большую часть времени. Она даже одолжила ему свою карту доступа, назвав это «крайне незаконной и порицаемой практикой». Компанию ему составляли лишь стопки её дотошных рукописных заметок. Инструкции по приготовлению масла из собранной полыни, пропорции на полях и даже предупреждения, выведенные её аккуратным, округлым почерком: «Не перегревай, иначе потеряет силу». Отсутствие её голоса — постоянных постукиваний, возни, напевания — в стерильной тишине лаборатории лишь усиливало грызущую пустоту. Единственным человеком, у которого, казалось, было хоть какое-то свободное время, оказался сын Наруто — Боруто. Вообще-то, ему не полагалось бездельничать, ведь он был участником грядущих экзаменов. Но его это, похоже, ничуть не заботило. Беззаботный. Безрассудный. Растущая копия Наруто. Он начал преследовать Саске по всей деревне, упрямый, как сорняк; его голубые глаза горели нетерпением, когда он умолял о тренировках. Чему Боруто надеялся научиться за три дня до экзаменов? Саске понятия не имел. И все же настойчивость мальчишки была настолько раздражающей, что это почти вызывало восхищение. Боруто снова и снова разглагольствовал об отце. О том, что тот слишком занят, слишком забывчив, и о том, что он даже не потрудился прийти лично, прислав на день рождения теневого клона. Он даже как-то раз попытался напасть на Саске. Глупец. Словом, неделя выдалась паршивой, но он её пережил. Примостившись на тенистом изгибе колонны высоко над ареной, он замер, словно сокол на отдыхе. Отсюда открывался идеальный вид на все, что происходило внизу, и при этом никто не мог его заметить, если только не приглядываться специально. Это было место для призраков, а в искусстве быть призраком он давно преуспел. Вся седьмая команда прошла в финал. Наруто подпрыгнул в воздух, как перевозбужденный ученик академии, его голос сорвался от неприкрытой радости. Этот звук резанул Саске по ушам. Видимо, некоторые вещи никогда не меняются. Присутствие странного мальчика-змеи напомнило ему, что нужно навестить Орочимару. Девочка в фиолетовом прошла первые два этапа, но — если Саске не ошибался (а он редко ошибался) — она была не бойцом и не пройдет первый раунд финальной стадии. Она казалась умной, определенно «мозгом» команды. Она в любом случае добьется успеха в жизни, независимо от исхода этого раунда. В итоге осталось трое: Боруто, Шинки (Саске удивился, узнав, что Гаара, оказывается, усыновил ребенка) и какой-то парень с интересной кукольной техникой, которую никто не смог опознать. Он прочитал имя на одной из панелей: Арая из Деревни Скрытого Песка. Стоило отдать должное Песку: они прислали отличную группу генинов. Арая и Шинки решили объединиться для финальной схватки, но «фиолетовая молния» Боруто в последний момент одолела обоих. Саске нахмурился, озадаченный этим зрелищем. Толпа взревела, и все же герой дня — Хокаге, легенда — спустился на арену без той виноватой ухмылки, которую носил с детства. Саске видел эту улыбку тысячи раз. Она никогда не переставала его раздражать. Последовала гнетущая тишина; голоса стихли до шепота, когда Наруто подошел к Боруто, схватил его за руку и засунул рукав. Саске подался вперед, сузив глаза. На предплечье Боруто была странная штука. Дисквалифицирован. Саске не мог сказать, что не предвидел этого. Но ему все равно было немного жаль Наруто, когда тот снимал протектор с собственного сына. Боруто не принял это молча. Конечно, нет. Кулаки мальчишки сжались, его голос разнесся по арене со всей неуклюжей яростью юности: «Если бы ты обращал на меня внимание, я бы даже не оказался в такой ситуации!» Взгляд Саске задержался на мальчике. Безрассудный. Наивный. Глупый. Он почти видел самого себя много лет назад, стоящего напротив собственного отца с огнем в груди и кислотой в горле, кричащего в пустоту, чтобы кто-нибудь его услышал. Однако он никогда не бушевал вслух, не издавал ни звука. Ему не хватало смелости встретиться с суровым взглядом Фугаку. Но Боруто не был Саске. А Наруто не был Фугаку. Затем они атаковали. Наруто едва успел среагировать: что-то промелькнуло вперед, пятка с хрустом врезалась в ребра Хокаге, отбросив его в стену с силой пушечного ядра. Челюсть Саске дернулась, хотя тело осталось неподвижным в тени. У существа была белая кожа и рога. Если оно выглядит как утка и крякает как утка… Боруто, конечно же, влез в драку. Он лихорадочно складывал печати, его механическая штуковина выплевывала одну технику за другой — бессмысленные вспышки силы, которые без труда поглощались ладонью Ооцуцуки. Лицо мальчика побледнело; вспыхнула паника, когда его оружие превратилось в игрушки. Саске увидел, как приближается второй. И третий, сражающийся с мальчиком-змеей. Его рука легла на рукоять меча. Призрак наблюдал достаточно долго. Из хорошего: теперь у них было три имени — Момошики, Урашики и Киншики. Расставить Ооцуцуки по их местам в диаграмме/генеалогическом древе (или что это было за чертовщина в том жутком замке) оказалось просто. Склонность Ооцуцуки идентифицировать себя по рогам порой бывала полезной. Момошики был номером четыре в его графике, с символом оленьих рогов и Риннеганом. У Киншики был один рог, совсем как у отвергнутого бывшего Кагуи. Он стоял в круге, отделенном от остальных. Рога Урашики походили на шлем вокруг головы — будто кто-то отрезал переднюю часть тех странных очков, что носил Шино, и оставил всё остальное. Его круг был рядом с кругом Киншики. Из плохого: экзамены на чунина прерваны, арена разрушена, а Момошики оставил на ладони Боруто странную метку. Что это было? Они понятия не имели. Придется добавить это в стопку нерешенных тайн Ооцуцуки. По крайней мере, Саске получил свой бой. И, черт возьми, он получил от него удовольствие. Он вернулся с таким количеством адреналина в крови, что не замечал зажима в правом плече, пока тот не начал его изводить. Три дня подряд колющей боли во время тренировок — резкой и точной, словно сенбон раз за разом находит один и тот же нерв, — в конце концов заставили его признать проблему. На четвертый день Сакура заметила. Он показывал ей свои успехи в лаборатории: десять флаконов с полынным маслом, чей бледно-зеленый оттенок ловил стерильный свет, были выстроены на столе в идеальном порядке, словно трофеи. Он сделал неосторожное движение рукой (той, что от неё осталась), и внезапная колющая боль в месте соединения сустава стрельнула в шею. Он вздрогнул. Он не мог ничего с собой поделать. Разумеется, Сакура это увидела. В истинной манере «Новой Сакуры» (он все еще привыкал к этой её версии — вспыльчивой, но странно уверенной в себе) она потратила две минуты, читая ему нотации о шиноби и их непоколебимой приверженности отказу от медицинской помощи. Её голос звучал в резком ритме медика, который повторял эти слова тысячу раз мужчинам, слишком гордым, чтобы слушать. Затем, смягчившись, она попросила показать рану. Он почти отказался, но их прервал резкий, пронзительный звонок её телефона. Она схватила трубку, и выражение её лица мгновенно трансформировалось из раздражения в предельную сосредоточенность. К тому времени, как она закончила разговор, её взгляд снова был прикован к нему — острый и непреклонный. — В семь вечера, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — В моем кабинете. Взгляд, которым она его одарила, сказал больше всяких слов: «Если не явишься, я тебя из-под земли достану». Без пяти семь он вошел в здание госпиталя. Первым в нос ударил знакомый стерильный запах, и его плечи инстинктивно напряглись. Вместо того чтобы спуститься в подвал, где располагалась лаборатория, он направился к лестнице. На середине пролета медсестра замерла, застигнутая врасплох. Её глаза округлились, как монеты, а рот приоткрылся, будто у неё внезапно украли дар речи. — Харуно Сакура, — бросил он в качестве объяснения. Несмотря на отсутствие интонации, это прозвучало как вопрос. Он понятия не имел, куда идти. Он уже упоминал, что ненавидит больницы? Медсестра, которая была совсем ребенком, когда он покидал деревню, продолжала стоять как вкопанная. Возможно, она даже не узнала фамилию. Эта мысль зацепила его. Харуно Сакура. Она бы не оставила её. Замужние женщины редко так делают. Это осознание было странно дезориентирующим. Он работал с ней уже почти три недели, но до сих пор не знал её нынешнюю фамилию. Мысли невольно метнулись к тому идиоту с вечеринки и к тому, как она смеялась. — Э-э… Да, её кабинет на четвертом этаже, первый коридор направо. Последняя дверь. Саске коротко кивнул, и девушка поспешила мимо, дробно застучав каблуками по линолеуму — единственный звук, эхом отдававшийся в окружающей тишине. Четвертый этаж отличался от остальной больницы. Здесь не было пациентов, гудящих аппаратов или заплаканных родственников. Административная зона. Он не спеша шел по коридору, подошвы его сандалий едва слышно шуршали по полу, а взгляд отмечал строгий порядок одинаковых дверей. В самом конце его ждала одна. Табличка на двери мгновенно дала ответ на его недавние раздумья и преподнесла сюрприз. «Харуно Сакура. Главный врач госпиталя», — гласила она. Она оставила свою фамилию. И она руководила всем этим местом. Конечно, Саске понимал, что Сакура занимает высокую должность. Она была слишком хороша, слишком много знала (и была слишком занята), чтобы могло быть иначе. «Раньше это были лаборатории Цунаде, теперь они мои». Ему следовало догадаться. Каким-то образом оба его товарища по команде взобрались на самую вершину своих путей. Наруто не был сюрпризом. С тех пор как тот самоуверенный, недоученный двенадцатилетний мальчишка впервые заявил об этом с чересчур широкой ухмылкой, Саске знал. Он закатывал глаза, насмехался над ним, но под этой насмешкой жила твердая, непоколебимая уверенность: Наруто станет Хокаге. Однажды мечта этого горлопана воплотится в реальность, а его лицо — в камне. Но Сакура… С ней всё было иначе. Когда он уходил в первый раз, в ней еще не разгорелось то пламя. У неё был потенциал, да, но он дремал, как оружие в ножнах. Ни напора, ни амбиций. По крайней мере, ничего, кроме её неустанных попыток вытащить его на свидание. Его не было рядом, чтобы увидеть тот переломный момент, когда она нашла свою страсть, не видел мастера, который её отточил, и те долгие годы, за которые она превратила себя в нечто грозное. И вот она здесь: глава госпиталя, её имя четко выгравировано на табличке. В груди шевельнулось нечто похожее на гордость. Он поднял руку и постучал. — Войдите, — голос Сакуры отчетливо донесся из-за двери. Он толкнул дверь и вошел, окинув комнату взглядом. Как и офис Хокаге у Наруто, кабинет Сакуры был завален бумагами, книгами и папками всех цветов и размеров. Но если хаос Наруто напоминал едва сдерживаемую бурю, то в её беспорядке был ритм. Хаосом это казалось лишь на первый взгляд. Присмотрись — и откроется система: ровные колонны папок по темам, бумаги, сгруппированные по цветам, ярлыки, ведущие по следу, понятному только ей. Для него эта система была непостижима, но она неоспоримо принадлежала ей. — Спасибо, что пришел, Саске, — сказала она. Тон смягчился, хотя в нем всё еще звучала властность человека, привыкшего к подчинению. Её лекарский тон. Профессиональный голос. Она вышла из-за стола, уже поднимая руки, словно готовясь к работе. — Давай-ка взглянем на это плечо. Саске молча скинул плащ. Одно это движение отозвалось острой вспышкой боли во всей руке, но лицо осталось бесстрастным. Он аккуратно повесил одежду на спинку стула и встал посреди комнаты, ожидая. Сакура уже закатала рукава халата по локти. Профессиональная, стремительная, но с той легкостью в движениях, которая неуютно напомнила ему об их временах в команде: как она когда-то задерживалась, чтобы заклеить ободранные колени Наруто или его собственные неглубокие порезы. Только теперь той девочки больше не было — её заменила глава госпиталя. — Садись, — скомандовала она, не поднимая глаз. Он послушался, опустившись на указанный стул. Дерево тихо скрипнуло. Она без колебаний шагнула в его личное пространство. Снова возник тот неуловимый фруктовый запах её волос. Он снова попытался определить его и снова потерпел неудачу. — Показывай, — просто сказала она. Он приподнял то, что осталось от его правой руки — призрачная тяжесть всё еще преследовала его спустя столько лет — и повернул плечо ровно настолько, чтобы очередная судорога боли прошила шею. Он сделал вдох через нос. Её руки на мгновение зависли в воздухе, прежде чем коснуться его. Пальцы нажали вдоль шва, затем прощупали выше, отслеживая линию напряжения, заставившую его невольно напрячься. — Твое плечо компенсирует нагрузку каждый раз, когда ты перенапрягаешься. Идет давление на сустав, — пробормотала она скорее себе, чем ему. — Как долго ты это игнорировал? — Четыре дня, — ответил он. Она вскинула бровь: — А до этого? Он не ответил. Тишины было достаточно. Она тихо вздохнула, но то, как её большой палец коротко и многозначительно надавил на его ключицу, послужило вполне ясным выговором. Он стерпел. На мгновение оба замолчали. На полированной поверхности стола за её спиной он увидел еще одну табличку с четкой черной гравировкой. «Харуно Сакура. Главный врач госпиталя». — Сейчас больно? — спросила она, надавливая чуть ниже сустава. Его челюсти сжались. — Да. Её взгляд метнулся к его лицу после этого признания — изучающий, оценивающий. Её глаза не утратили своей остроты. Он всегда считал их цвет уникальным. Он отвел взгляд, сосредоточившись на стопке аккуратно сложенных папок на углу стола. Наконец она отступила, её тон снова стал деловым, хотя в нем еще сквозила тень беспокойства. — Если продолжишь в том же духе, заработаешь разрыв мышц. Даже ты не сможешь сражаться без плеча. Сакура сложила ладони вместе и размяла шею — привычное мелкое движение, которое он запомнил по часам в лаборатории. — Ты забрал книги, которые я оставила в отеле? — Да, — коротко ответил он. — Администратор выглядел таким напуганным, когда я сказала, что это для тебя. С тобой часто такое бывает? Он позволил уголку рта дернуться в почти незаметной усмешке. — Бывает. Она сузила глаза, в них промелькнула искра любопытства (или это было ироничное сочувствие?). Настаивать она не стала. — Саске, в эту субботу мы идем в «Ичираку Рамен». Седьмая команда. Только Сэнсэй, Наруто и я. Хотела спросить, не хочешь ли ты присоединиться. Может, Наруто уже говорил тебе? Он слегка шевельнулся на стуле, и знакомая боль снова уколола руку. Он проигнорировал её, сосредоточившись на звуке её голоса. — Я приду, — сказал он. Она улыбнулась — едва заметно, но улыбка отразилась в её глазах. — Во сколько? Она склонила голову, раздумывая. — Вечером. — Сакура наклонилась, чтобы собрать бумаги со стола, затем помедлила и оглянулась на него. — Обычно мы там ужинаем. Если только Наруто снова нас не «продинамит». Мы будем очень рады, если ты придешь. Он ответил не сразу, давая словам уложиться. Он почти слышал невысказанное ободрение в её интонации, мягкую настойчивость под маской профессионализма. Наконец он один раз наклонил голову — едва уловимый жест, который на его языке означал согласие. — Спасибо. Она посмотрела на него, на секунду озадаченная. Саске не знал почему. Если и были слова, которые он повторял ей снова и снова, то именно эти два. Она быстро пришла в себя и сделала шаг к нему. — Нам также нужно поговорить об экзаменах. Те, кто появился… это были трое Ооцуцуки. И Момошики оставил ту штуку на Боруто… Я осмотрела её, но понятия не имею, что это может быть. Это меня беспокоит. Прости, что я была так занята. Теперь, когда экзамены закончились, я могу вернуться к работе над нашим свитком. Он слегка склонил голову: — Хорошо. На стадионе было много раненых? — К счастью, не совсем. Мы предотвратили обрушение крыши нам на головы. Некоторым Каге потребовалась немедленная помощь после твоего возвращения, и они пошли прямиком ко мне, не дожидаясь своих медиков. Ничего серьезного. И всё же, они обратились к врачу. В отличие от некоторых моих знакомых. Он приподнял бровь, и едва заметная усмешка тронула уголок его рта. — Я справлялся и с вещами похуже в одиночку. Её глаза сузились — не от гнева, а от смеси раздражения и беспокойства, которая каким-то образом умудрялась задевать его за живое. — Нет ничего плохого в том, чтобы обратиться за лечением, когда есть возможность. И сейчас она у тебя есть. Уф, ты всё такой же упрямый. Её слова повисли в воздухе — тонкое, но настойчивое напоминание о том, что пока он открывал для себя «Новую Сакуру», она открывала «Нового Саске». Возможно, всё это время она изучала его, отмечая нюансы в осанке, голосе, мимолетные смены выражений лица, которые он сам не осознавал — точно так же, как он наблюдал за ней, изучая слои, которые она прятала за этой спокойной, компетентной внешностью. — Ты всё ещё не любишь больницы? — тихо спросила она. — Я не… Она слабо пожала плечами, и её голос смягчился, потеряв всякую резкость. — Всё в порядке. На самом деле, это обычное дело. Послушай, если тебе здесь неприятно, просто скажи мне, и я осмотрю тебя в любое удобное время, когда понадобится помощь, хорошо? Только не игнорируй это. В долгосрочной перспективе станет только хуже. Саске медленно выдохнул, и напряжение, скопившееся в груди, немного отступило. Он чувствовал её пристальный взгляд на своём плече. Затем, почти прежде чем он успел осознать, её руки оказались у шва его рубашки, побуждая его — мягко, но с неоспоримой настойчивостью. — Снимай, — в её голосе звучала негласная команда. Что? Сердце забилось быстрее, по телу пробежал электрический разряд. — Мне нужно осмотреть всё поближе. Он колебался лишь мгновение, прежде чем стянуть ткань через голову; мышцы напряглись под холодным светом флуоресцентных ламп. Тупая боль в плече вспыхнула при движении, но он даже не поморщился. Сакура сделала шаг ближе. Её руки были на удивление теплыми, когда они легли на узел напряжения вдоль дельтовидной мышцы; она смотрела куда-то чуть выше его головы. На долю секунды он замер, ощущая каждое её движение и вдох, пульс учащённо забился от такой близости. Она позволила своей чакре потечь в повреждённые ткани, направляя её, восстанавливая перегруженные мышечные волокна. — Ты держишь здесь слишком много напряжения, — пробормотала она. Её большой палец надавил ровно настолько, чтобы вызвать у него едва слышное шипение, но она проигнорировала это, заставляя чакру проникать глубже. — Лучше? — спросила она, теперь уже почти шёпотом, хотя её руки всё ещё покоились на его плече. Он медленно вдохнул, позволяя плечам расслабиться под её невесомым прикосновением. — Да, — наконец произнес он. Она слабо кивнула, немного отступая, хотя её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем требовалось. — Хорошо. Больше не доводи до такого, — предупредила она. Боль в плече существенно утихла. Саске экспериментально пошевелил рукой, сделал несколько кругов, а затем отвёл её в сторону, проверяя амплитуду движений. Оставалась лишь глухая ноющая тяжесть — фантомное ощущение боли. С этим он мог справиться, пока оно не пройдёт само. — Спасибо, — повторил он, на этот раз за исцеление. Он поспешно натянул рубашку обратно. Вместо того чтобы смутиться, Сакура снова перешла на свой лучший профессиональный тон, отчитывая его — опять — об опасностях несвоевременного лечения. Он пропускал слова мимо ушей, ловя лишь знакомые интонации властности и заботы. Его взгляд рассеянно заскользил по кабинету. Сначала он заметил лишь практический беспорядок: стопки бумаг, аккуратно подписанные папки, осязаемые свидетельства её неустанного труда. Теперь же он видел и разбросанные тут и там личные вещи. Сумка Сакуры была бесцеремонно брошена на пол, ремни наполовину вывалились наружу, будто у неё едва хватило времени её поставить. Её куртка висела на вешалке у двери, на подоконнике стояли живые растения, а в мусорной корзине лежали засохшие. Справа от него возвышался огромный книжный шкаф, забитый до отказа. Корешки медицинских справочников и исследовательских журналов плотно прижимались друг к другу. Среди них монотонность рядов нарушали фоторамки, служившие украшением и добавлявшие небольшие всплески цвета. С того места, где он сидел, он мог разглядеть запечатлённые мгновения: одно фото с Наруто и Какаши, как минимум два с Ино (блондинка по-дружески приобняла её за плечи), несколько снимков с остальными ребятами из «Двенадцатки Конохи». Один кадр с Цунаде. Отсутствие более личных фотографий семьи — мужа и, возможно, детей — удивило его, пока он не посмотрел на стол и не понял, что там стоят ещё две рамки, скрытые от его взора и повёрнутые в другую сторону. — Ладно, думаю, на этом всё. Если возникнут вопросы или снова начнёт беспокоить — просто скажи. Постарайся не перетруждать руку пару дней. Есть что-нибудь ещё, что причиняет боль? Твоя… эм… культя? Глаза? Он покачал головой. Да, у него ныл локоть, как раз там, где отсутствовала остальная часть руки. Да, глаза всё ещё подводили его время от времени: давление нарастало за ними, пока не взрывалось громоподобной мигренью, от которой он слеп от боли и был прикован к постели на несколько дней. Но всё это не имело значения. Ничего такого, с чем бы он не справился. Ничего такого, чего другие шиноби не выносили бы в тишине. Такова была их жизнь. Боль была вшита в их кости с самого начала. Всё было в порядке. Он давно усвоил, что физическая боль — самая милосердная из всех. Сакура посмотрела на него с выражением, которое говорило: она не убеждена. Её глаза задержались на нём ещё на мгновение, взвешивая его молчание, но в итоге она не стала настаивать. — У меня встреча в башне Хокаге. Могу проводить тебя вниз, если ты не против. Он коротко кивнул, одним плавным движением снял плащ со спинки стула и накинул на плечи. Сакура засуетилась по кабинету, собирая бумаги в аккуратные стопки, а затем потянулась выключить компьютер (он был невероятно тонким и совершенно не похожим на те, что он помнил). Он ждал у двери, пока она хлопотала вокруг него. Она подхватила сумку с пола, отложила один из своих многочисленных белых халатов (на стуле, куда она его набросила, было ещё два) и, наконец, надела куртку, привычным жестом поправив воротник. Только тогда она повернулась к нему, готовая идти. Они спускались по лестнице в молчании. Сакура шла на шаг впереди, прижимая бумаги к груди; её каблуки четко и звонко чеканили шаг по линолеуму. Саске следовал за ней без спешки. К тому времени как они достигли вестибюля, вечерняя толпа поредела до горстки шиноби и гражданских. Медсестра несла планшет через зал. Мальчик сжимал перебинтованное запястье, ожидая на скамейке, пока мать успокаивала его тихими словами. — Доктор Харуно! Женщина бросилась вперёд, её голос был хриплым и надрывным. Волосы были в беспорядке, лицо осунулось от изнеможения, но глаза горели отчаянием. Она вцепилась в рукав Сакуры прежде, чем кто-либо успел её остановить; слова полились потоком, словно вода, прорвавшая плотину. — Мой сын… пожалуйста… он не просыпается. Мне сказали, что кто-то придёт, но никто не пришёл, а он… он весь горит, я чувствую, он такой горячий… Её руки дрожали, костяшки пальцев побелели, сжимая ткань халата Сакуры. Медсёстры с тревогой на лицах направились к ним, но Сакура подняла руку, останавливая их спокойным авторитетом, не терпящим возражений. — Показывайте, — сказала она ровным голосом. Глаза женщины наполнились слезами, она закивала, уже увлекая Сакуру за собой в коридор. Саске уловил едва заметную перемену в осанке Сакуры, когда она двинулась с места: внезапная сталь в позе, предельная сосредоточенность во взгляде. Если до этого она была профессионалом, то теперь стала солдатом, готовящимся к битве. Мать тогда заметила его. Её взгляд метнулся к его лицу, в нём промелькнуло узнавание, а затем — замешательство. Страх, возможно, или благоговение. Иногда их было трудно различить. Она помедлила секунду, словно не зная, не прервала ли она что-то важное. Но затем её голос снова сорвался, тихий и надломленный. — Пожалуйста… ему всего восемь. Сакура на мгновение повернулась к нему. Её взгляд был твёрдым, а выражение лица — стальным. — Мне нужно идти, — сказала она. Она исчезла в глубине коридора, оставив его одного в суете вестибюля. Саске остался стоять на месте, в самом центре холла, пока хаос вокруг него снова набирал обороты. Медсестра пробежала мимо с подносом инструментов, другая что-то настойчиво шептала у стойки регистрации — слишком быстро, чтобы он мог расслышать. Третья то и дело переводила взгляд с него на коридор, в котором скрылась Сакура, словно не решаясь, подойти ей или бежать прочь. Ещё одна медсестра едва не столкнулась с ним, а затем замерла. Она торопливо поклонилась, пробормотала извинение и поспешила скрыться. Он отошёл к стене, пристроившись в тени рядом с рядом пустых стульев; его плащ тёмным пятном лег у ног. Он ждал, пока суета утихнет, чтобы уйти, не мешаясь. Этот госпиталь был своего рода полем боя. Другое оружие, другие ставки, но та же война: жизнь, висящая на волоске. Отряд медсестёр наконец рассредоточился, оставив за стойкой регистрации лишь троих. Двое тихо переговаривались, но третья смотрела на него. Он развернулся, чтобы уйти. — У доктора Харуно и правда слабость к детям, да? — шёпот первой долетел до его ушей. — Да, жаль, что у неё нет своих. Эти слова потянулись за ним, как дым — слабый, вьющийся, рассеивающийся в ночном воздухе в тот миг, когда двери открылись. Ветер унёс их прочь. Что бы ни было сказано дальше, он уже не слышал. К тому времени его и след простыл.