Глава 21. Элла. Там, где живут воспоминания

      Начало учебного года подкралось совершенно незаметно. Казалось, ещё вчера были каникулы, а сегодня я уже проснулась с мыслью, что снова надо идти в школу. Никакого ощущения праздника. Никаких белых бантов, коричневых платьев, синих костюмов, огромных букетов гладиолусов и хризантем и последнего летнего тепла, которое я помнила с детства. В Форксе всё было иначе. Обычное серое утро, прохладный влажный воздух, низкие облака, просто ещё один день, в который по расписанию начинались занятия. Это не вдохновляло.       Парковка перед школой заполнилась знакомыми машинами: моя «новая» «Камри», серебристая «Вольво» Эдварда, потрёпанные седаны старшеклассников. Из чьих-то колонок гремел рок, растекаясь по парковке и смешиваясь с гулом голосов. Всё выглядело до смешного привычным, словно не было этих трех месяцев лета.       Я всё ещё официально считалась школьницей, хотя за последние месяцы успела пожить жизнью, которая к старшей школе имела весьма условное отношение. Больница, исследования, бесконечные поездки, вампиры, оборотни — всё это почему-то ощущалось гораздо привычнее, чем мысль о том, что теперь мне снова придётся сесть за учебники и делать домашние задания.       Что ж, добро пожаловать обратно в старшую школу, Элина Сергеевна! Не уверена, что скучала.       Расписание оказалось неожиданно удачным. Биология и химия совпадали с Эдвардом. Мы всё ещё готовились к поступлению в медицинский. Хотя с его стороны это было немного глупой идеей, но Каллен был упрямым.       На английский я ходила вместе с Элис. Правда, за одной партой сидела с Джессикой. С Элис наше общение теперь ограничивалось короткими приветствиями и вежливыми улыбками перед началом урока. Зато Джессика с лихвой восполняла недостаток разговоров. Она без умолку рассказывала о своём стремительно развивающемся романе с Майком Ньютоном, делилась подробностями их свиданий и при каждом удобном случае пыталась выведать что-нибудь о нас с Эдвардом. Я иногда подбрасывала дров в огонь ее любопытства. Ещё в мае наш внезапный роман наделал слишком много шума в Форкс Хай.       Школьная жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Домашние задания, лабораторные работы, контрольные, шумная столовая, разговоры между уроками.       Я сидела на уроке истории, без особого интереса наблюдая, как дождевые капли медленно ползут по стеклу. В этот момент рядом скрипнул стул. Я обернулась и замерла.       — Джаспер?       Хейл кивнул, сел на пустое место и спокойно открыл тетрадь.       — Разве ты не в выпускном классе? — спросила я, всё ещё пытаясь понять, что он делает здесь.       — В прошлом году не закрыл один курс по истории, — невозмутимо ответил он. — Приходится добирать сейчас.       Я только покачала головой. Американская система образования продолжала поражать меня своей нелогичностью.       — Зачем тебе эта школа? — тихо спросила я, когда учитель отвернулся к доске. — Неужели за столько лет не надоело?       Джаспер едва заметно улыбнулся:       — Школа даёт хоть какую-то иллюзию движения.       — Иллюзию? — переспросила я. — Но это ведь всего лишь бесконечное повторение одного и того же.              Он ненадолго задумался.       — Возможно, но люди постоянно движутся вперёд. Заканчивают школу, поступают в колледж, взрослеют. Нам приходится хотя бы делать вид, что мы тоже не стоим на месте.       — Это бег по кругу, — покачала головой я. — Мне вот кажется иногда, что я в ад попала. Американская старшая школа — его специализированный филиал. Наказание за все грехи сразу.       — Другого варианта я пока не нашёл.       — Какая-то глупость.       Мне хотелось спросить, каково это десятилетиями притворяться семнадцатилетним. Неужели не возникает желания однажды просто перестать играть в эту игру? Ладно Эдвард, ему было семнадцать, когда он стал вампиром. Но Джаспер ведь старше. Майор Конфедерации, человек, переживший войну, сотни сражений, десятки лет бесконечной борьбы с собственной жаждой. Пожалуй, именно это и было самым абсурдным.       Но в этот момент учитель открыл журнал и начал перекличку. Джаспер спокойно ответил на своё имя и снова уткнулся в тетрадь.       Учитель монотонно рассказывал о битве при Геттисберге, и я честно пыталась слушать. Но мой мозг, привыкший к анатомическим атласам и химическим формулам, отказывался воспринимать даты и фамилии генералов. Я помнила общие контуры: война Севера и Юга, рабство, Линкольн, но детали ускользали. В прошлой жизни мы почти не проходили гражданскую войну в США, больше уделяя внимание отечественной истории. Будем честны, история не была моим любимым предметом.       — Мисс Свон, — голос учителя вырвал меня из задумчивости. — Что вы можете сказать о причинах поражения Конфедерации при Геттисберге?       Я открыла рот, но в голове было пусто. Я не помнила ничего вообще. Ни одной причины или фамилии. Ничего.       — Конфедерация недооценила стратегическое преимущество противника, — раздался спокойный голос рядом.       Я повернула голову. Джаспер смотрел на учителя, и его лицо было непроницаемым.       — И столкнулась с проблемами снабжения, — добавил он. — Генерал Ли рассчитывал на быструю победу, но не учёл рельеф местности и численное превосходство армии Союза.       — Верно, мистер Хейл, — кивнул учитель и отвернулся к доске.       Джаспер наклонился ко мне, и в его золотистых глазах мелькнула лукавая искра.       — Неужели за пределами человеческой анатомии существует область знаний, которой ты хотя бы иногда интересуешься?       Я нахмурилась, даже не повернувшись к нему.       — Малекулярная биология. Биохимия. Гражданская война в США меня всегда волновала меньше всего на свете. У меня другая специализация.       — Сердечно-сосудистая хирургия?       — Общая. Но это не меняет факта, что я не собираюсь запоминать фамилии всех генералов, которые воевали полтора века назад.       — Некоторые из нас там были, — неспешно сказал Джаспер, и на мгновение его взгляд стал отстранённым.       Я прикусила губу. Он смотрел на меня серьёзно, без тени иронии. Конечно, Джаспер был там и воевал. Он помнил эту войну не по учебникам.       — Хочешь поговорить о войне? — негромко произнесла я, не отрывая взгляда от доски.       Джаспер повернулся ко мне, заставляя взглянуть на него. Его золотистые глаза были спокойны, но я уже научилась замечать в них тени прошлого, которые он носил с собой.       — О какой именно? — спросил он. — Гражданская, Первая мировая, Вторая?       — О любой, — я пожала плечами. — Думаю, под гражданской мы подразумеваем разную войну.       Джаспер долго молчал, глядя куда-то поверх тетради.       — Гражданская война… — тихо произнёс он. — Забавно. В учебниках её часто описывают через даты и сражения, фамилии генералов. Но никто не пишет о том, что она пахла порохом, грязью, кровью и дымом от костров. Через несколько недель ты уже перестаёшь замечать этот запах. Он становится частью тебя.       Его пальцы медленно перевернули страницу тетради, хотя он явно не видел написанного.       — Мне было семнадцать, когда началась война. Я думал, что понимаю, за что сражаюсь. Тогда все так думали. Каждая сторона была уверена, что именно она защищает правильное. — Джаспер Хейл усмехнулся без радости. — Молодые люди вообще удивительно легко верят, что знают ответы на все вопросы.       Я молча слушала.       — Первое настоящее сражение было в Вирджинии. Я почти не помню сам бой. Странно, но нет. Я помню утро после, когда солнце поднялось, поле стало тихим. Ночью всё казалось хаосом: дым, лошади, команды, люди, которые пытались выжить. А утром ты просто видел землю. И понимал, сколько людей осталось на ней навсегда.       Лицо Джаспера стало серьёзнее.       — Самое странное в войне то, как быстро ты привыкаешь к опасности. Пули перестают пугать. Взрывы перестают удивлять. Но ты никогда не привыкаешь к моменту, когда молодой парень рядом с тобой говорит, что хочет домой.       Он посмотрел на меня.       — Потому что ты знаешь: он, скорее всего, не попадёт туда. У нас были мальчишки, которые ещё вчера работали на фермах. Они не были солдатами, а просто оказались в форме на поле боя. Помню одного парня. Его звали Томас. Ему было девятнадцать. Он всё время говорил о своей матери и о том, что после войны собирается построить ей новый дом.       На губах Джаспера появилась едва заметная улыбка.       — Он был уверен, что это самое важное в жизни.       — Что с ним случилось? — тихо спросила я, бездумно смотря на доску.       Джаспер проследил за моим взглядом:       — Он погиб через три месяца. Это то, что никто не рассказывает о войне, Элла. Не рассказывают о людях, которые не стали героями. О тех, кто просто хотел вернуться домой.       Несколько секунд мы снова молчали.       — После войны все говорили о генералах, победах и о том, кто выиграл и кто проиграл. Но для большинства солдат всё было гораздо проще. Они хотели есть, спать без оружия рядом и снова увидеть своих родных.       — Мой отец и дед были полевыми хирургами. Вторая мировая. Афганистан. Первая чеченская. Отец ждал сына, думал, что тот пойдет по его стопам. Но родилась сначала я, потом Ленка.       Джаспер чуть приподнял бровь. Я продолжила говорить всё так же тихо, чтобы не привлекать внимание к разговору:       — Я не знаю, каково это — воевать. Но я знаю, что такое послевоенный синдром. Мне было одиннадцать или двенадцать, когда отец вернулся из Афганистана. С тех пор мы с сестрой просыпались от криков за стеной.       Учитель что-то монотонно рассказывал у доски о реконструкции Юга, но мы оба его не слушали, каждый пребывая в своих невеселых мыслях.       — Папа никогда не рассказывал, что ему снилось, — задумчиво произнесла я. — Просто просыпался весь мокрый, а потом долго сидел на кухне до самого рассвета. Днём он снова становился обычным человеком. Улыбался. Шутил. Будто ночью ничего не произошло.       Джаспер долго молчал, нахмурившись:       — Я видел людей, которые выживали на поле боя, а потом медленно проигрывали войну уже дома.       Я снова вспомнила отца, как он вздрагивал от хлопка выхлопной трубы. Как автоматически осматривал комнату, входя в неё. Как никогда не садился лицом к стене в кафе.       — Отца не стало в девяносто третьем. Он не дожил до первой чеченской год. Сердечный приступ прямо в больнице сразу после сложной операции. Но зато Алексей уехал в Чечню в девяносто четвёртом. Прошло всего два года с окончания училища. Он верил, что едет защищать свою страну. Хотя выбора особого не было. Вернулся он уже в начале девяносто пятого совсем другим человеком. Война перемолола его и выплюнула. Леша никогда не рассказывал, что видел и что делал, но мне и не нужно было спрашивать. Я и так всё знала. Сводки с фронта шли по телевизору ежедневно.       — А ты? — глухо произнёс он.       — Я была в Ростове. Военный госпиталь, там работал мой наставник, и позвал меня с собой. Иногда мы оперировали по двое суток почти без сна. Хирургов было мало, никто не хотел работать за копейки. Это было непростое время. Кто-то ушел из профессии, кто-то перешел в частные клиники, кто-то просто спился… Раненых привозили бортами: солдаты, офицеры, иногда гражданские. Ожоги, осколочные ранения, минно-взрывные травмы… Бесконечные ампутации. Мне было чуть больше двадцати. Я училась оперировать быстрее, чем думала, что это вообще возможно. Училась принимать решения за секунды и не плакать.       Я невесело улыбнулась, посмотрев ему в глаза:       — И не запоминать лица.       Я не была на передовой, но я видела её последствия каждый день.       — Да. — Я не отвела взгляд. — Я перестала запоминать лица ещё во время интернатуры. Не спрашивала имён, не пыталась узнать, кто они или сколько у них детей. Если пропускать каждого пациента через себя, очень быстро перестанешь быть хирургом. На столе лежал не человек. Только тело. Очень сложный механизм, которому нельзя было позволить остановиться. Профдеформация.       Странно. Наверное, любой другой человек попытался бы сказать что-то утешительное. Что-то вроде: «тебе пришлось многое пережить» или «ты сильная», но Джаспер не говорил ничего из этого. Нам не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Я откинулась на спинку стула и продолжила сухо, словно зачитывала сводки погоды.       — Штурм Грозного в новогоднюю ночь с девяносто четвёртого на девяносто пятый. Федеральные войска вошли в город, не ожидая такого сопротивления. Майкопская бригада потеряла больше половины личного состава. Танки горели прямо на улицах, солдаты выбирались из машин и попадали под перекрёстный огонь. Тела лежали штабелями, их не могли вывезти несколько дней. Алексей был там и получил ранение, после которого его комиссовали. Удивительное везение, что он выжил. Я пришла в госпиталь и подумала, что теперь-то всё наконец закончилось… Мы уедем из Ростова, начнём нормальную жизнь. Наивная. Всё только начиналось.       Я перевела дыхание.       — Петербург девяностых — это отдельная история. В Пскове особой работы не было, и мы переехали в Петербург. Криминальная столица России. Бандитские войны, заказные убийства, передел собственности. Людей расстреливали в подъездах средь бела дня. Мы сняли комнату в центре, а снизу жил какой-то бизнесмен. Однажды он не вернулся домой. Его нашли через неделю в багажнике собственной машины по частям. Алексей тогда сказал: «Не лезь в это». А я и не лезла. Я всего лишь оперировала тех, кого привозили с огнестрелом или ножевыми, проломленной головой… Однажды я собирала человеческие кишки.       Я рассмеялась, учитель цыкнул в нашу сторону. Но Джаспер никак не отреагировал на замечание, он смотрел на меня, не отрываясь. Его лицо было неподвижным, но я чувствовала, что он понимает всё до последнего слова.       — Ты жила в эпицентре войны, — сказал он. — А говоришь, что не воевала…       — Да, возможно. — Я встретила его взгляд. — Хочешь, расскажу про Марию? Ты ведь понимаешь, о ком я? — спросила я, глядя ему в глаза.       Джаспер кивнул, хотя в глазах читался ужас.       — Её муж был одним из тех, был связан с чеченскими формированиями. Он контролировал часть грузопотока через петербургский порт, то есть наркотрафик, который шел с Чечни и Дагестана и уходил в Европу. После смерти мужа Марии досталось не только состояние, но и все его проблемы, которых было немало. В девяносто четвёртом его машину расстреляли практически в упор. Обычная для тех лет история — заказное убийство среди бела дня. Большинство думало, что после этого она продаст всё и исчезнет. Но Мария поступила иначе — полностью забрала управление на себя. Если бы она ушла, её бы не отпустили, слишком уж много она знала. Если бы проявила слабость, потеряла бы всё, включая собственную жизнь. Алексей начал работать на неё примерно через год после возвращения из Чечни. Бывший десантник, который умел обращаться с оружием и разговаривать с людьми. Мужчины возвращались с войны и обнаруживали, что мирная жизнь для них места не приготовила. Его не было.       — Он был её любовником?       — Да, но не сразу. Сначала он был просто водителем, потом — охранником. Потом — правой рукой. Официально они занимались логистическим бизнесом. Грузоперевозки, склады, таможня. У них были контракты с крупными компаниями, они платили налоги, ходили на приёмы к губернатору. Всё было чисто по документам.       — А неофициально?       — Контрабанда. Наркотики. Оружие. Сигареты. Алкоголь. В девяностые это был золотой бизнес. Границы были прозрачны, таможенники покупались за копейки. Через их руки проходили миллионы, и они не брезговали ничем. Мария была жестокой. Если кто-то вставал у неё на пути, она не угрожала, а действовала. Алексей был её инструментом.       — Он убивал?       — Я не спрашивала, как ты понимаешь. Думаю, да.       Я ожидала осуждения. Наверное, даже заслуживала его. Со стороны всё выглядело просто: женщина знала, чем занимается ее мужчина, и всё равно оставалась рядом. Любовь — удобное слово, которым люди часто прикрывают вещи, в которых сами боятся признаться.       Но правда была сложнее и куда менее красивой. Мне нравилась моя жизнь. Нравилось работать в больнице и не думать о зарплате, просто заниматься любимым делом. Это была сытая, удивительно комфортная жизнь, от которой мне не хотелось отказываться.       Наверное, именно поэтому я так старательно не смотрела на её обратную сторону. Делала вид, что существуют больница, бесконечные дежурства и обычные семейные вечера. А всё остальное происходило где-то далеко и не имело ко мне никакого отношения.       Теперь я понимала, насколько удобным был этот самообман. Рано или поздно тень неизбежно догоняет того, кто делает вид, будто солнце светит только для него.       Но Джаспер не спешил делать выводы.       — Ты ненавидела его за это? — осторожно спросил он.       Я посмотрела в окно, потому что стало невыносимо смотреть в глаза.       — Нет, я любила его.       Ответ оказался тяжелее, чем я ожидала.       — Но иногда я смотрела на него и видела того самого человека, за которого когда-то вышла замуж. А потом память услужливо подсовывала всё остальное. И я уже не понимала, где проходит граница между тем мужчиной, которого я любила, и тем, кем он стал. — Я перевела взгляд на Джаспера. — Ты ведь тоже так делал?       Его лицо почти не изменилось, но я почувствовала, как вокруг него на мгновение прошла волна эмоций. Старая, привычная вина.       — Да, — честно ответил он.       — Думаю, что Мария сама его и заказала, — сказала я наконец. — Пётр говорил, что Алексей хотел уйти. Он устал от крови и от неё.       Джаспер слушал, не перебивая.       — В тот день у них была какая-то встреча из тех, куда приходят с жёнами и подругами. Мария настояла, чтобы он пошёл. Она любила изображать респектабельность. Я должна была пойти с ним, но отказалась. Я рассказывала. Алексей тогда взял с собой Алису. Ей девятнадцать всего было.       — Алиса, — повторил Джаспер. — Та девушка, которую ты видела в морге.       — Да. Это и есть Элис. Её лицо мне в кошмарах снится. На обратном пути машину расстреляли автоматной очередью. Водитель погиб сразу, Алексей и Алиса умерли до приезда скорой.       Я замолчала. Джаспер больше не спрашивал ничего, просто ждал, когда я закончу свою историю.       — Мария не могла его отпустить. Он слишком много знал, а она не из тех, кто прощает предательство.       — Ты хочешь отомстить?       — Нет. — Я покачала головой. — Я хочу всё это забыть, но это невозможно. А твоя история?       Джаспер нахмурился, потом усмехнулся совсем без веселья, и только тогда заговорил:       — Забавно.       — Что?       — Чем больше я тебя слушаю, тем сильнее понимаю, что Алексей и я не так уж сильно отличаемся.       На мгновение мне показалось, что я ослышалась. Из всех слов, которые я ожидала услышать от него, этих не было среди них. Я внимательно посмотрела на Джаспера, пытаясь понять, не сказал ли он это просто из чувства вины, но в его лице не было ни самоиронии, ни желания принизить себя. Только усталость человека, который слишком долго носил своё прошлое внутри и давно перестал искать ему оправдания.       Что-то болезненно откликнулось внутри меня. Дело не в самих убийствах, а в том грузе, который они оба несли после них.       Я была не в силах отвести взгляд. Джаспер на несколько секунд замолчал, словно сам удивился собственному признанию. Его глаза потускнели, и мне показалось, что мысленно он уже не здесь, а где-то далеко, среди пыльных южных равнин, где когда-то началась история, о которой он предпочитал не вспоминать.       — После армии я тоже оказался рядом с человеком, который строил свою власть на страхе. Её тоже звали Мария. Она создавала новорождённых вампиров десятками и отправляла их убивать других. Говорила, что это необходимо. Что иначе нас уничтожат. Моей задачей было обучать их, поддерживать дисциплину… и избавляться от тех, кто переставал быть полезен.       Он невесело улыбнулся.       — Очень удобно, когда любую жестокость можно назвать необходимостью. Сначала я был солдатом. Потом командиром. Потом стал тем, кто выполняет самую грязную работу, потому что делает её лучше остальных. В какой-то момент перестаёшь задавать вопросы. Просто исполняешь приказы. День за днём. Год за годом. А потом однажды понимаешь, что уже не помнишь, сколько жизней забрал собственными руками.       Я неожиданно поняла, что в классе было тихо. Урок давно закончился, все разошлись, а мы продолжали сидеть вдвоем за партой. Никто из нас даже не пошевелился, чтобы встать и уйти.       — Моя Мария тоже не отпускала тех, кто слишком много знал, — продолжил Джаспер. — От неё нельзя было просто уйти. Это означало подписать себе смертный приговор.       — Но ты всё-таки ушёл.       — Да.       На его лице впервые появилась едва заметная улыбка.       — Потому что однажды встретил Питера и Шарлотту. Они показали, что можно жить иначе. Мы сбежали вместе. А Элис появилась гораздо позже. Когда вся эта жизнь уже осталась позади. Она никогда не знала того Джаспера, который служил Марии. И, наверное… к лучшему. Ей бы он не понравился.       — А ты сам его знаешь?       Джаспер задумался:       — К сожалению, да. Каждый день. Просто теперь стараюсь делать всё, чтобы больше никогда им не стать. Ты рассказывала обо всем, что рассказала мне, Эдварду? — неожиданно спросил Джаспер.       Я покачала головой:       — Нет.       — Почему?       Я несколько секунд молчала, подбирая слова.       — Потому что он и без этого до сих пор приходит в ужас от большинства моих историй. — На губах появилась усталая улыбка. — Когда я начинаю рассказывать про девяностые, военные госпитали или работу в хирургии, Эдвард смотрит на меня так, будто пытается понять, как я вообще осталась нормальным человеком или выжила. Но я не выжила. Террорист-смертник, который взорвал бомбу в том вагоне, уроженец Карачаево-Черкесии. Следствие установило, что он прошёл подготовку в лагере боевиков. Тех самых, что воевали в Чечне… — Я запнулась. — Понимаешь? Мой муж воевал против них в девяностых, а через десять лет я умерла от их бомбы. Это была та же война. Просто она дотянулась до меня позже.       Джаспер едва заметно улыбнулся:       — А ты осталась нормальным человеком?       — Понятия не имею, — честно призналась я. — Скорее всего, нет. Но Эдвард искренне считает, что моя жизнь была одним сплошным фильмом ужасов. Если я сейчас добавлю в эту коллекцию историю про Марию и Алексея… Он, боюсь, окончательно убедится, что меня нужно завернуть в плед и никогда больше не выпускать из дома.       — Твоя рука его заслуга? — Джаспер кивнул на ортез.       Я фыркнула:       — Нелепая случайность, на самом деле, и кафельная плитка виновна в этом не меньше Эдварда, но после этого у него появилась привычка проверять, где я, каждые пять минут. Он слишком многое принимает на свой счёт.       — Похоже на него, — спокойно заметил Джаспер. — Он очень любит тебя. Для Эдварда это не просто любовь. Почти всю свою жизнь он был уверен, что видит людей насквозь, а значит, настоящая любовь для него невозможна. Был уверен, что не имеет права привязываться, потому что любая привязанность однажды обернётся болью. Теперь, когда ты появилась в его жизни, Эдвард пытается удержать под контролем всё, до чего может дотянуться. Потому что больше всего на свете боится снова тебя потерять.       — Я знаю. Иногда это ужасно раздражает.       — Верю.       Я уже открыла рот, чтобы ответить, но замолчала, заметив в дверях Эдварда. Непонятно, сколько из нашего разговора он успел услышать, но, судя по всему, не так много, иначе Джаспер бы заметил его появление раньше. Эдвард посмотрел на меня, затем перевёл тяжелый взгляд на Джаспера.       — Мне пора. Спасибо за разговор. Увидимся на следующей истории.       Джаспер только махнул мне рукой вслед и начал складывать учебники.       Я вышла из кабинета, но ещё долго не могла избавиться от ощущения, будто оставила за спиной не просто разговор, а какую-то часть себя. Я начала его, надеясь лучше понять Джаспера, но в итоге он заставил меня посмотреть на собственную жизнь под совершенно другим углом.       Джаспер не оправдывал себя. Не пытался убедить меня, что у него не было выбора, видел сходство между собой и Алексеем. А я… не смогла с ним поспорить. Это открытие оказалось куда тяжелее, чем мне хотелось признать. За его спокойствием скрывался человек, который когда-то тоже совершал чудовищные поступки и теперь каждый день жил с памятью о них.       Наверное, именно поэтому рядом с ним было так неожиданно легко говорить правду. Мы оба с ним были чудовищами. Только между нами была одна существенная разница. Джаспер продолжал расплачиваться за своё прошлое каждый день. А я… Я уже не была уверена, что вообще способна испытывать подобные муки совести.       Слишком долго я убеждала себя, что всё происходящее меня не касается. Что можно любить человека и при этом не замечать, чем он занимается. Что комфортная жизнь стоит того, чтобы закрывать глаза на вещи, о которых лучше не думать. И самое страшное заключалось в том, что эта ложь почти перестала казаться мне ложью.       Когда мы сели за столик в столовой, Эдвард наконец спросил:       — О чем вы говорили?       — Ты не знаешь? — удивилась я. Каллен покачал головой. — О прошлом, о войне. Не плеваться же нам друг другу в спину или играть в молчанку до конца года?       Эдвард посмотрел на меня внимательнее.       — О твоем прошлом? Или его?       Я пожала плечами:       — О нашем. О моем и его. И том, что там не так уж много различий. Это просто разговор. Эдвард, прекрати ревновать. — Я повернулась к нему, коснувшись кончиками пальцев прохладной щеки. — Утром я была в твоей постели, а не в его.       Он посмотрел на меня. В золотистых глазах стояла боль, которую Эдвард так долго прятал. И ревность. Она выжигала его изнутри, медленно и беспощадно, как огонь, который невозможно было потушить.       — Но Джаспер был бы не против, чтобы ты была в его. Я слышу чужие мысли, спешу тебе напомнить, Элина.       — Это его проблема, не моя. Но, кроме его мыслей, ты также читаешь и мои, — напомнила я, не отрывая от него взгляда. — Там есть он?       Эдвард молчал.       — Ты ведь слышишь всё, что я думаю. Все мои сомнения, страхи, воспоминания. Джаспер там есть? Как мужчина? Как кто-то, кого я хочу вместо тебя?       — Нет. — Его голос прозвучал глухо. — Но там есть прошлое, и то, что ты иногда думаешь о нем с теплом. И еще Алексей.       — Думать о ком-то с теплом не значит хотеть быть с ним. Я думаю о Чарли с теплом, но это не значит, что я хочу выйти за него замуж.       — Он твой отец.       — Чарли не мой отец, и тебе это известно.       — Мне неуютно. Иногда кажется, что однажды ты поймешь, что мой брат подходит тебе больше. Что он взрослее и не пытается тебя контролировать. Что он просто… лучше.       Я осторожно взяла его за руку и, не отводя взгляда, коснулась губами его ладони.       — Эдвард, я тебя сейчас ударю и сломаю еще одну руку. Не доводи до греха! Это будет на твоей совести. Если бы я хотела, Джаспер был бы в моей постели, — сказала я без тени смущения, потому что это была чистейшая правда. — Но там ты. Давай не будем спорить из-за ерунды.       — Я не собираюсь тебе ничего ломать, — пробормотал он. — Ты не хочешь мне рассказать, о чем вы говорили с моим братом?       — О Марии. О войне на юге и в Чечне… и об Алексее.       Его брови едва заметно сошлись:       — Об Алексее?       — Джаспер сказал одну вещь, которая никак не выходит у меня из головы. Он считает, что они с Алексеем не так уж сильно отличались друг от друга. — Я прикусила губу. — И знаешь… наверное, так оно и есть.       — Я тебе говорил об этом с самого начала, помнишь?       Я покачала головой:       — Это из-за Алисы? — спросил он.       Он знал об Алисе и об Алексее больше, чем кто-либо другой.       — Не только из-за Алисы. И даже не из-за Марии, — покачала я головой. — Мы слишком часто говорили на разных языках и смотрели в разные стороны. Со временем я поняла одну простую вещь: одной любви, какой бы сильной она ни была, иногда оказывается недостаточно.

***

      Мы с Эдвардом сидели за одной партой на биологии. Учитель что-то увлечённо рассказывал о строении клетки, выводя формулы на доске, а я отчаянно пыталась сосредоточиться на уроке. Безуспешно. Пытаясь выкинуть недавний разговор из головы, я мысленно возвращалась к тому, чем мы занимались с Эдвардом этим утром и почти опоздали в школу. И к тому, что сейчас мне совершенно не хотелось сидеть в душном кабинете, делая вид, будто митохондрии волнуют меня больше, чем возможность сбежать отсюда вместе с ним.       Эдвард, разумеется, прекрасно слышал каждую мою мысль и лишь едва заметно улыбался, явно наслаждаясь моими безнадёжными попытками выглядеть прилежной ученицей. Я укоризненно взглянула на него. Он ответил самым невинным выражением лица, на какое только был способен.       Я тихо фыркнула, отвернулась к доске и снова попыталась слушать учителя. Получалось откровенно плохо. Особенно когда рядом сидел вампир, который без всякого стыда развлекался, читая мои мысли.       — Вопрос семь, — пробормотал Эдвард, не поднимая головы от теста, но все еще продолжая самодовольно улыбаться. — Ты перепутала митоз с мейозом.       — Я не перепутала, — так же тихо ответила я. — Я задумалась.       — О чём?       Я помедлила, глядя на клеточные диаграммы. А потом спросила негромко, почти буднично:       — Прекрати, Каллен! Ты всё и так знаешь. Как становятся вампиром? Через укус, верно? — резко перевела я разговор с одной темы на другую, потому что в голове что-то закоротило.       Ручка замерла над тетрадью. Эдвард поднял на меня глаза. Судя по выражению его лица, он только что прочитал в моей голове нечто, к чему оказался совершенно не готов. Удивление быстро сменилось недоверием:       — Как ты это делаешь, Элина? Перескакиваешь с одной мысли на другую за полсекунды? Ты спрашиваешь об этом сейчас? Мы на биологии. — Он обвёл рукой класс, где тридцать учеников корпели над тестом. — Лучше думай о том, о чём думала минуту назад. У тебя отлично выходило.       — Поздно, я уже подумала, — я пожала плечами.       — Поговорим после уроков, не отвлекайся от теста, Элла.       Эдвард редко называл меня Эллой, только при других людях, для которых я была Эллой Свон. В основном при Чарли, но редко когда он обращался так ко мне сам, если только был чем-то раздражен, желая досадить мне. Я вернулась к тесту. Он тоже. Но я заметила, что его ручка ещё минуту висела над бумагой, прежде чем Эдвард снова начал писать.       Урок шёл своим чередом. У меня даже получилось исправить дурацкий тест. Как я могла ошибиться, если знала все ответы? Мистер Баннер что-то монотонно рассказывал, и я уже начала клевать носом, когда внезапно взвыла пожарная сигнализация. Резкий, пульсирующий звук заметался по коридорам. Все резко подскочили.       — Спокойно! — крикнул учитель. — Организованно выходим!       Но организованно не получилось. В коридоре уже толпились ученики, и откуда-то из химических лабораторий густой валил пар с едким запахом горелого пластика и каких-то реактивов. Кто-то закричал «пожар!», кто-то засмеялся, кто-то побежал. Толпа понесла меня к выходу, и я потеряла Эдварда из виду.       А потом я вдохнула запах. И мир рухнул.       Я больше не была в школе. Я снова была в московском метро. В том самом вагоне, на «Автозаводской». Вокруг были изувеченные тела. Запах горелого пластика смешался с запахом крови и пыли. Крики. Сирены. Давка.       Я почувствовала, как кто-то схватил меня за плечи, и подняла голову. Передо мной стоял Алексей. Только это был уже не тот Алексей, которого я помнила. Его лицо стало мертвенно-серым, будто из него навсегда ушла кровь. Под глазами залегли глубокие тени, а вместо привычных тёплых карих глаз на меня смотрела густая, вязкая чернота, похожая на остывшие угли. Он был мёртв. Я знала это точно.       Я опустила взгляд на своё плечо, потом на пустоту слева.       — У меня нет руки… — тихо произнесла я. — Ты видишь? У меня нет руки…       Алексей ничего не ответил.       — Элла…       — Лина. Ты всегда звал меня Лина. Пришёл забрать меня в ад, Леша? — я не понимала на каком языке говорю, кажется перешла на русский непроизвольно.       Вокруг нас не осталось ничего. Только густая темнота, в которой существовали лишь мы двое. И чем дольше я смотрела в его чёрные глаза, тем сильнее мне казалось, что он действительно пришёл за мной.       — Ноги, — я посмотрела вниз, на своё тело, и не увидела его. Только пыль, кровь и осколки стекла на мраморном полу. — Я не чувствую их. Почему я ничего не чувствую?       Алексей что-то говорил, я видела, как шевелятся его губы, но не слышала слов. Только звон в ушах и крики. Вокруг витал запах смерти. Я была спокойна и мертва. Это было просто… повторение.       — Элла, посмотри на меня! Ты в школе в Форксе. Это пожарная тревога. Никакого теракта.       Его голос пробился сквозь шум. Я моргнула. Джаспер стоял передо мной, вполне себе живой, с золотистыми глазами, полными тревоги. Он держал меня за плечи и пытался поймать мой взгляд, но я смотрела сквозь него.       — Она не слышит меня, — сказал он кому-то. — Я не могу до неё достучаться.       — Я застряла здесь, с вами, и вы все мертвы, — прошептала я, пытаясь отшатнуться от него. — Никого не спасли. Никого.       Джаспер замер на секунду, а потом резко обернулся и поймал за руку пробегавшую мимо Джессику.       — Найди Эдварда, пожалуйста, — сказал он быстро. — Скажи, что Элле плохо. Пусть придёт сюда. Сейчас.       Джессика побледнела и кивнула, исчезая в толпе. Джаспер снова повернулся ко мне, но я уже снова не видела его, снова была под землёй, среди мёртвых. Темнота вновь распахнула передо мной свои объятия, настойчиво утягивая за собой. Она манила, обещая, что там всё настоящее, а школьные стены лишь нелепая ошибка моего сознания. Я мертва. Мертва. Мертва.       Эдвард появился через минуту. Он возник из толпы и взял мои руки в свои, не обращая внимания на учеников, которые обтекали нас, как вода камень.       — Элина! — сказал он, заставляя взглянуть на него. Я вздрогнула. Имя ударило как пощёчина. Моё имя. Настоящее. То, которое умерло вместе со мной. Я подняла голову и увидела Эдварда. Его лицо было бледнее обычного, губы сжаты в тонкую линию, голос доносился до меня сквозь шум толпы и запах горелого пластика. — Посмотри на меня. Элина, пожалуйста!       Я моргнула. Метро всё ещё было перед глазами, но его голос был как якорь. Как нить, за которую можно ухватиться.       — Смотри, у тебя все руки на месте. — Его пальцы сжали мои ладони. — Я держу тебя за руки. Ты чувствуешь?       Первым, что я почувствовала, был холод. Эдвард большими пальцами медленно поглаживал костяшки моих пальцев, возвращая в реальность. Я опустила взгляд. Обе руки были на месте. Левая всё ещё была зафиксирована ортезом, на указательном пальце правой расплылось знакомое чернильное пятно после контрольной по биологии.       Я судорожно вдохнула.       — Я… — голос сорвался. — Я цела.       — Да, ты цела.       — Они умерли.       — Да, они умерли. Но не ты, Элина. Я бы не дал тебе умереть. Ты в школе, — тихо говорил он. — Это была пожарная тревога. Ты в безопасности. Я рядом. Джаспер тоже здесь. Он очень за тебя испугался. Всё уже закончилось.       Голос звучал спокойно и уверено, словно каждое слово было ступенькой, по которой он осторожно вытаскивал меня из кошмара. Я подняла глаза. Несколько секунд передо мной всё расплывалось, а потом черты лица наконец обрели чёткость.       — Эдвард… — почти беззвучно прошептала я.       Он шумно выдохнул. Его лицо озарило явное облегчение, от которого у меня болезненно сжалось сердце. Мне не хотелось его так пугать.       — Да, — тихо ответил он, крепче сжимая мои ладони. — Я здесь. Ты вернулась ко мне.       Я смотрела на него, и кошмар медленно отпускал.       Темнота рассеивалась. Вместо неё возвращались привычные школьные стены, резкий вой сигнализации, гул десятков голосов и торопливые шаги учеников, покидавших здание.       Я снова была здесь. Рядом стоял с Эдвардом стоял Джаспер. Он ничего не говорил, но я успела заметить, как он напряжен. На лице по-прежнему сохранялось привычное спокойствие, однако в глазах читалось облегчение, смешанное с болью. Наверное, он слишком хорошо понимал, где я только что побывала, и что он не смог меня оттуда вытянуть.       — Ты вернулась, — негромко сказал он.       Я кивнула.       — Да… — Голос всё ещё дрожал. — Вернулась.       Эдвард всё это время не выпускал моих рук, а потом осторожно притянул меня к себе, касаясь губами волос. Я уткнулась лбом ему в грудь и закрыла глаза. Его запах, ровное дыхание и прохладная кожа казались удивительно реальными. Это ощущение настолько захватило, что кошмар полностью исчез.       Над моей головой послышался голос Эдварда:       — Пойдём отсюда. Плевать на уроки. Карлайл напишет любую справку, какую потребуется.       Несмотря на пережитый ужас, я всё-таки слабо улыбнулась и не стала спорить.       — Хорошо.       Мы медленно направились к выходу. Я обернулась и махнула Джасперу, к которому уже подошла Элис, чтобы попрощаться. Мой взгляд задержался на них, я нахмурилась, глядя на их бледные фигуры, и быстро отвернулась, прижавшись к Эдварду.       Когда двери школы остались позади, я глубоко вдохнула прохладный осенний воздух. Дождь наконец закончился. Серое небо всё ещё висело низко над Форксом, но больше не плакало. Асфальт блестел после ливня, а запах свежести был почти успокаивающим.       Эдвард молча повёл меня к «Вольво», не отпуская ни на шаг. Его ладонь крепко сжимала мою, словно он боялся, что стоит ему ослабить хватку хотя бы на мгновение, и мой кошмар снова найдёт дорогу ко мне.       Только когда за нами захлопнулась дверь машины, я наконец смогла выдохнуть. Несколько секунд мы сидели молча. За стеклом медленно вдоль парковки покачивались мокрые ели.       Я первой нарушила тишину:       — Поговори со мной… О чём угодно. Только не о том, что произошло.       Каллен повернулся ко мне.       — Яд. Мы остановились на биологии. Ты спрашивала, как именно действует вампирский яд. Вампиром становится тот, кого укусили. Ты ведь это уже знала…       Я тихо хмыкнула.       — Отличная тема для разговора после панической атаки.       Но Эдвард не улыбнулся.       — Элина… — Он тяжело выдохнул. — Чёрт!       Он отвернулся и несколько секунд смотрел через лобовое стекло на тёмную стену леса.       — То, что было у тебя в голове… Ты была абсолютно спокойна.       Я не знала, что сказать на это всё.       — Скорее всего, это Джаспер. Он пытался меня успокоить своим даром. Наверное, эмоции просто… исчезли. Но стало только хуже. — Я устало прикрыла глаза, и перед глазами снова встал вагон метро и серое лицо Алексея, который на самом деле был Джаспером. — Я опять его видела. Он пришёл за мной. Это никогда не закончится, да?       Эдвард резко повернулся ко мне, взял мое лицо в свои ладони и заставил посмотреть в глаза:       — Посмотри на меня. — Я подчинилась. — Никто не придёт за тобой, Элина. Ни Алексей, ни кто-либо ещё. Я никому тебя не отдам.       Мгновение мне показалось, что эти слова были нужны ему не меньше, чем мне.       — Когда вампир кусает человека, в кровь жертвы попадает яд. Он распространяется по телу, достигает каждой клетки и органа. Начинается трансформация… — продолжил Эдвард тему про яд, понимая, что нам обоим надо переключится.       — Сколько это занимает? — поддержала я его разговор, потому что обсуждать произошедшее больше не хотелось. Мы сказали друг другу всё.       — От двух до четырёх дней.       Я прикинула в уме. Двое-четверо суток. Довольно быстро для полной перестройки организма.       — Что происходит за это время? — спросила я, задумчиво потерев подбородок.       — Сначала — боль. Самая сильная, какую ты можешь себе представить. Яд сжигает человеческие ткани и заменяет их… чем-то другим, более прочным и совершенным.       — Более прочным, — я задумалась. — Как это выглядит на клеточном уровне?       — На клеточном уровне? Я не знаю.       — Ну смотри. — Я повернулась к нему, подтянув ноги к груди и положив на них подбородок. — Ты говоришь, яд распространяется по организму, проникает в клетки и изменяет их. Мембрана становится прочнее, метаболизм замедляется, регенерация ускоряется. Клетки перестают стареть. Это похоже на вирусную трансформацию, только вместо вируса, допустим, токсин.       Эдвард смотрел на меня так, словно видел впервые. В его глазах смешалось слишком многое: тревога, облегчение и растерянность. Всё, что произошло в школе, оставило в нём гораздо более глубокий след, чем он пытался мне показать. Каллен переживал за меня так сильно, что теперь, кажется, не понимал, как вообще со мной разговаривать, чтобы случайно не сделать больнее.       Наверное, именно поэтому он так неожиданно заговорил о вампирском яде, когда я попросила отвлечь. Эта странная, почти академическая тема позволяла мне на время отвлечься от бесконечного самокопания. Пока он объяснял то, что я и без него прекрасно знала, мне не приходилось думать, а не заниматься саморазрушением.       — Эдвард, всё хорошо. — Я достала из рюкзака тетрадь со своими записями и перевернула на чистую страницу. — Итак: яд — это мутаген. Он вызывает прионоподобные изменения в структуре белков. Клетки становятся более устойчивыми к повреждениям, но теряют способность к апоптозу — программируемой клеточной смерти. Поэтому вы не стареете. Регенерация работает как… как у саламандры или у раковых клеток.       — У раковых клеток, — повторил Эдвард, и в его голосе прозвучала ирония. — У нас есть сосуды, но кровь в них не циркулирует, как у живых. Яд запускает каскад реакций, который перестраивает клеточный метаболизм. Отсюда жажда. Нам нужно не питание в обычном смысле, а что-то, что поддерживает эту новую клеточную структуру. Компоненты крови действуют как стабилизаторы.       Эдвард замолчал, ожидая моего ответа.       — Я думаю, — добавила я.       — Я вижу, что ты думаешь, — сказал он медленно. — Цитология, прионы, клеточные мембраны, вирусные векторы — у тебя в голове целая лаборатория.       — Ну, я увлекалась микробиологией немного…       Он покачал головой восхищённо. А потом вдруг сказал:       — Ты не первая, кто задаёт эти вопросы. Карлайл тоже пытался понять, но ты первая, кто смотрит на это с такой… клинической точки зрения.       Дождь вновь начал накрапывать, и капли мягко барабанили по крыше, словно тысячи крошечных молоточков. Я захлопнула тетрадь и потянулась к нему, чтобы поцеловать. Он перехватил инициативу и поцеловал в губы.       — Знаешь, — сказала я, глядя на дождь за лобовым стеклом, — если это работает как вирус… или как прионная мутация… то теоретически это можно починить.       Эдвард замер. Я физически ощутила, как напряглось его тело рядом с моим.       — Что ты сказала?       — Починить. Исцелить. — Я повернулась к нему. — Если вампиризм — это результат воздействия токсина, который перестраивает клеточный метаболизм, значит, есть механизм. А если есть механизм, можно найти способ его заблокировать. Или обратить вспять. Это только теория.       — Элина, люди пытались убить вампиров тысячелетиями. Огонь, обезглавливание, осиновые колья — ты знаешь легенды не хуже меня. Никто никогда не пытался нас исцелить. Но мне плевать, исцелюсь я или нет, а вот то, что я могу тебя потерять, это меня беспокоит гораздо сильнее.       — Ты меня не потеряешь. Это была просто паническая атака, мозг среагировал на стресс.       — Я понимаю, — наконец тихо сказал Эдвард, но по его голосу я сразу поняла, что не понимает. Как объяснить ему, что всё закончилось? Человек, который сам оказался заперт в моём сознании среди моих страхов, и почувствовал то же отчаяние, что чувствовала я. Для него это не могло закончиться в тот момент, когда я открыла глаза. После такого невозможно просто выдохнуть и сделать вид, что ничего не произошло.       Я нашла его руку и сжала:       — Эдвард. — Он сразу перевёл взгляд на меня. Я улыбнулась ему и покачала головой: — Поехали домой. Давай завтра никуда не пойдём и где-нибудь потеряемся? Никакой школы, пожарных сигнализаций, никого. Только ты и я.       — Отличный план. Между прочим, тревога оказалась ложной. В кабинете химии задымился реагент, поэтому и сработала пожарная сигнализация.

***

      Когда мы вошли в дом, Чарли, как обычно, сидел в своём любимом кресле перед телевизором, делая вид, что смотрит бейсбол. Услышав, как хлопнула входная дверь, он обернулся. Отец махнул нам рукой в знак приветствия.       — Вы чего так рано? — спросил отец, отставляя банку пива на столик. — Уроки закончились?       — В школе сработала пожарная тревога, — ответила я, снимая куртку. — Ничего серьёзного. В химической лаборатории задымился какой-то реагент, всех просто эвакуировали.       Чарли хмыкнул, но, кажется, удовлетворился ответом. Я знала, что заметил наше состояние: я бледнее обычного, пальцы до сих пор слегка подрагивают. Эдвард рядом тоже мрачный и напряженный.       — Мы с Эдвардом пойдём чай пить, — сказала я, кивая в сторону кухни. — Ты с нами?       — Не, — Чарли мотнул головой, снова берясь за пиво и возвращаясь взглядом к экрану. — Вы идите. Я потом.       — Как знаешь, пап. Ты бы не налегал на пиво, — заметила я. — Лишней печени у тебя нет.       — Идите уже пейте свой чай, — буркнул Чарли, отворачиваясь к телевизору и прибавляя громкость. Когда я начинала занудствовать про его здоровье, он быстро ретировался и отправлял меня куда подальше со своих глаз долой. Срабатывало безотказно.       Я прошла на кухню, Каллен за мной. Здесь всё было привычным, здесь я всё переделала под себя после того, как поселилась в этом доме. Я включила чайник и потянулась к банке с заваркой. Вспоминала запах дыма в школьном коридоре, как сердце ухнуло в пятки… Хватит!       — Ромашка или мятный? — спросила я, не оборачиваясь, понимая, что Чарли наверняка слышен наш разговор.       — На твой выбор, — ответил Эдвард, опираясь на край стола и наблюдая за мной.       Я выбрала ромашку, она пахла спокойствием. Заварила чай, разлила на две чашки: одну подвинула ему, вторую обхватила ладонями, чувствуя тепло. Эдвард, конечно, чай не пил, но взял ее в руки.       Чарли так и остался в гостиной, и сквозь звук телевизора доносился монотонный голос комментатора. Я сделала глоток, потом ещё один, и постепенно мир перестал напоминать картинку с помехами. Всё возвращалось на круги своя.       — Ты пожурила отца с интонацией хирурга, который только что вскрыл пациента и нашёл цирроз, — заметил Каллен, усмехнувшись.       — Потому что я хирург, который находил цирроз. И поверь мне, ничего хорошего.       Эдвард чуть улыбнулся, и я перевела дух. Он ещё несколько секунд молча вертел чашку в руках. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Эдвард явно собирался о чём-то спросить, но никак не мог решиться.       — Элина, можно задать вопрос?       — Когда ты начинаешь так осторожно, мне уже страшно.       Он тихо усмехнулся.       — Это из-за Джаспера.       Я вздохнула. Конечно.       — Что именно?       — Ты сказала, что он пытался вытащить тебя своим даром.       Я кивнула.       — Да.       — Он рассказывал, что почувствовал?       Я задумалась.       — Нет. Джаспер ничего не говорил, но я чувствовала спокойствие. И я просто подумала, что он так пытался вытащить меня…       Эдвард посмотрел взгляд на чашку и неожиданно сделал большой глоток, даже не поморщившись.       — Он очень испугался.       — Я понимаю.       — Нет… — тихо произнёс он. — Не так, как ты думаешь.       Он сделал паузу.       — Когда ты… ушла туда… он буквально потерял тебя. Для эмпата это было… словно наблюдать, как человек тонет, но не иметь возможности до него дотянуться.       Я сжала ладонями горячую кружку.       — Я не хотела никого напугать.       — Он это понимает. Но понимать и пережить — разные вещи.       Я сделала ещё один глоток ромашкового чая. Имя повисло между нами. Эдвард едва заметно напрягся.       — И?       Я покрутила чашку в руках, наблюдая, как по поверхности расходятся маленькие круги.       — Ревность тебе ни к лицу, Каллен. Сколько раз я должна повторить, что между нами ничего не может быть?! Даже если бы тебя никогда не было в моей жизни… у нас с ним всё равно ничего бы не получилось. Я никогда не перестану видеть в нем Алексея. Его призрак всегда был бы между нами, как и призрак этой девочки — Эллы. Поэтому перестань искать соперника там, где его никогда не было. Наше прошлое слишком тяжёлое, чтобы строить на нём новые отношения.       Я подошла к нему и забрала чашку из рук, поставив на стол сбоку от него:       — Ты в курсе, что твой отец следит за нами? — прошептал Эдвард мне на ухо.       — А ты в курсе, что ты идиот? Я люблю тебя, Эдвард. Жаль, что ты в этом сомневаешься. Единственный голос, который я сегодня слышала, — это твой.