Гальванизм

Расплата за великолепие подвала наступила в воскресенье вечером. Вопреки ожиданиям, пострадал Миша, а не Серёжа, слишком уж зарядившийся геометрической энергией. Хотя Миша всего лишь притронулся к штанге, а в остальное время привычно бегал на дорожке, сбрасывая стресс, то и дело бросал незамеченные взгляды на Сережу, тягающего всё, что плохо лежит… Сегодня Рюмин с трагичным видом умирающего лебедя возлежал на скрипучем диване и жаловался на «фантомные боли в широчайших». На диване, потому что одному было скучно. На боли в широчайших, потому что до одури не хотелось признавать крепатуру в ногах. Жаловался, потому что Сережа с очень хитрым видом таскал ему чай и посматривал видеоуроки массажа. С хитрым видом, потому что наверняка знал, что трагедия слегка преувеличена. Вернее, не преувеличена, а нахально перемещена в область спины. — А ты почему такой?.. — искренне поинтересовался Миша, готовясь к очередному выкрутасу. Муравьев стоически терпел эту клоунаду, сидя на другом краю дивана с ноутбуком на коленях и стреляя сочувствующими взглядами. Как-то подозрительно бездействовал. Мише это не нравилось. Мише не нравилось отклонение от привычного маршрута. Мише не нравилось молчать, уткнувшись в телефон, и что на Муравьеве были какие-то совершенно безумные очки. Где только откопал? Дужка в тонкой роговой оправе смешно утопала в наэлектризованных волосах на виске. Серёжа в них выглядел как помесь младшего научного сотрудника и секс-символа районного масштаба. Он мазнул взглядом поверх оправы. — Какой? — Ну… — Озадаченный? Взволнованный твоим состоянием? Ты умираешь, Миш. Я не могу бросить друга в беде, — Серёжа грустно, но так фальшиво нахмурился. — Прекрати-и-и, — пробурчал Рюмин, переворачиваясь на бок, чтобы накрыться подушкой. — Особенно когда у него... как ты сказал? Фантомные боли в широчайших? Серёжа поправил сползшие на кончик носа очки, изображая ученого, и подложил ближе к Мише макбук. — Я прочитал, что невысказанная боль в ногах часто иррадиирует в верхнюю часть спины, Миш. — Ты выдумал этот диагноз секунду назад, — простонал Бестужев, отчаянно вжимаясь в подушку. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы высказать всё, что думает о самопровозглашенных физиотерапевтах в роговых оправах, как тишину комнаты разорвал резкий рингтон Телеграма. На экране телефона высветилось: Лунин (Вьетнам). Спаситель. Святой человек. К ужасу Миши, Муравьев медленно пополз по дивану в его сторону. Бестужев от неожиданности резко подорвался, на секунду совершенно забыв про свою «умирающую» спину и ноющие ноги. Он схватил телефон и быстро пристроил его на широкое быльце дивана, облокотив на стопку каких-то книг. Камера захватила кусок страдальческой физиономии самого Миши. Младший научный сотрудник тут же придвинулся сзади вплотную, втискиваясь в кадр ровно по плечи. От этого вида почти закружилась голова, поэтому пришлось скрутиться, вцепившись пальцами в собственные колени так, что костяшки побелели, и прильнуть к спинке дивана левой частью тела. На экране сквозь пиксели азиатского интернета появился загоревший Лунин. Со сдвинутой на затылок дурацкой соломенной шляпой. На фоне непрерывно гудели мопеды. — Привет, дитя джунглей, — бодро выдал Серёжа. — Как там рис колосится? — Здарова, киберпреступники, — выдал Лунин в ответ, виртуозно орудуя деревянными палочками над пластиковой миской с лапшой. Это была катастрофа. — Нам пизда, — шепотом сообщил Миша, на что Сережа многозначительно поджал губы. — А вы мне можете объяснить, — он прожевал, подозрительно сощурившись в камеру, — какого такого хрена мне сегодня Стас скидывает ссылку на какой-то профиль и спрашивает, давно ли я стал фанатом финского артхауса и начал писать слово «имба» под фотками панелек? Что это вообще такое — «финский артхаус»? Что такое «имба»? Миша подавился воздухом. И ровно в эту секунду Серёжа, даже не моргнув, чуть развернулся к нему и по-хозяйски опустил обе ладони на спину. Пальцы оказались обжигающе горячими. Они легли прямо между лопаток, скрытые от Лунина, и с силой, совершенно не церемонясь, вдавились в напряженные мышцы сквозь тонкую ткань футболки. Рюмин навалился на подогнутые колени, но сбежать было нельзя — он бы вылетел из кадра или, что еще хуже, случайно засветил бы Серёжину руку. Да и разгибать ноги было больно. — О, популярность вышла за пределы целевой аудитории, — самодовольно протянул Муравьев, невозмутимо глядя в экран. Эта невозмутимость очень странно контрастировала с мысленными взмаливаниями Миши: не выгнуть спину к руке, не выдать, как его ведет, не забыть подышать, не заорать… Из горла против воли вырвался едва слышный, полузадушенный звук, который он в последнюю долю секунды попытался замаскировать под неловкий кашель. Он выпрямил спину, как проглотивший аршин, уставившись в камеру остекленевшим взглядом. — Популярность? — фыркнул Лунин. — Вы там совсем берега попутали. У меня три тысячи подписчиков! Я требую долю за использование моего лица. — Не у тебя, а у Марка. Тебе отсыпать пару десятков подписчиков? — очень весело предложил Муравьев. — Или лицо удалить? А мы удалим, и ты ничего не докажешь. Лунин, привыкший к его выпадам, только слабо усмехнулся, почесал палочкой подбородок и вмиг сделался очень серьезным: — Три пачки гречки. И тушенку. Две банки. Прямо посылкой в Ханой. Я уже этот рис видеть не могу. — Бля... — сипло выдавил Миша. Хотел сказать, правда, что-нибудь едкое про то, что он обойдется и одной банкой, но Серёжа нащупал чувствительную точку прямо под правой лопаткой и с протяжным нажимом провел по ней большим пальцем. Самое страшное заключалось в том, что спина-то у него не болела. Он с ужасом подумал о старости. — Миш, ты там че? — лицо Марка Франкенштейна замерло с палочками у рта и всмотрелось в экран. Сережа стал совсем задорным и заткнулся, как будто ничего не происходит, медленно, с каким-то совершенно бесстыдным, тягучим намерением ведя вниз вдоль позвоночника и залезая под домашнюю футболку. Снова начал надавливать на, наверное, зажимы. И когда только успел научиться их находить? Бестужев выглядел как полный идиот, пялящийся в экран невидящим взглядом. А Муравьеву оставалось только сделать удивленное лицо и самый обеспокоенный тон: «Да, Миш, что-то случилось?» — Норм, — начал он, а пальцы на спине при этом ни на секунду не остановились. — Думаю, во сколько финансов обойдется взятка. — Пацаны, я вам сейчас через экран этой лапшой в глаз кину, — Лунин вздохнул и поправил соломенную шляпу. — Какие финансы? Я сам доставку оплачу. Дайте только тушенки. Я забыл, как выглядит нормальная еда, у меня тут влажность двести процентов. А вы моим еблом торгуете в Инстаграме за бесплатно. — Загнивающий Юговосток… — досадно подытожил Муравьев. — Кстати, а зачем вы моим еблом торгуете? — Как бы тебе объяснить… Ладонь скользнула по Мишиной пояснице. Горячие пальцы с нажимом прошлись вдоль позвоночника снизу вверх. — Мы — демиурги, — вещал Муравьев в камеру, сверкая линзами своих дурацких очков. — Это социальный эксперимент. — Вы — долбоебы, — философски резюмировал Лунин, вылавливая из миски кусок мяса. — Кому вы там что доказываете? — Ане Бельской, — выдавил Миша. Он сказал это только для того, чтобы разомкнуть челюсти и скрыть судорожный выдох, потому что Серёжин большой палец в этот момент нагло и очень технично прочертил линию прямо по ямке на пояснице. И, возможно, он сказал это, чтобы немного выбить его из колеи. — И вы ей что доказываете? — протянул Лунин. — Что сказочные долбоебы существуют? Или идеальные парни? — Второе. И они носят твое лицо и обладают... — рука под футболкой замерла, а пальцы чуть сжались на Мишином боку, прямо на голых ребрах, — поразительной фактурностью. Миша закрыл глаза. Всего на долю секунды, чтобы не убить Муравьева на глазах у свидетеля. — Очень приятно слышать, что у меня идеальное лицо, — Лунин скорчил ужасную рожицу и покачал головой в соломенной шляпе, окончательно теряя интерес. Еда во Вьетнаме явно была важнее абстрактной мести. — Короче, три пачки гречки, две тушенки. И сгущенку! Серёга, заставь его температуру померить, он какой-то непонятный. Или че там делают при инсульте? Пусть руку поднимет. — Да отвали, — отшутился Рюмин, громко прочищая горло. — А, я еще хотел спросить. Сегодня в мой закрытый, личный, приватный профиль, где я постю макак и суп фо для двадцати трех человек, постучался Поля. Он ваш соучастник? Миша засмеялся, но тут же не оценил своей беспечности. Пальцы на боку пугающе ласково погладили кожу. — И ладно бы просто постучался, — продолжал вещать Лунин, размахивая палочками в воздухе. — У меня аккаунт закрыт еще с первого курса, хрен меня там найдешь, там даже на аватарке собака. Но он кинул заявку, а потом в запросы падает сообщение: «Привет. Марк?» И ржущий смайлик. — Блять, — с чувством выдохнул Миша. Вот только не это. — Я думал, он мой любимчик, а он, получается, с вами за одно? — Ну, они знакомы с Марком, — легко пояснил Сережа. — Только он не участвует в этом. — Поля нас раскусил еще на второй неделе, — хрипловато добавил Бестужев, стараясь не шевелиться. — Сказал, что если мы не дадим ему доступ к статистике аккаунта чисто поржать, он сольет нас Ане. Лунин фыркнул, явно довольный своим любимым Муравьем. — И какая там статистика? Мое лицо пользуется спросом у разведенок? — Обижаешь, — Серёжа чуть подался вперед, и его плечо мазнуло Мишу по лопатке. — У тебя там студентки филфака, грустные дизайнеры и парочка тату-мастериц. Ты интеллектуал! — Чего? — Лунин поперхнулся. На заднем фоне, перекрывая гул мопедов, кто-то гортанно заорал на вьетнамском. — Я вчера с местной макакой за банан дрался на храмовой горе. Я интеллектуал? Серёжа тихо рассмеялся, и эта вибрация передалась Мише прямо через спинку дивана. Рука под футболкой вдруг расслабилась, перестав искать не(?)существующие зажимы мышц. Он большим пальцем медленно, почти гипнотически поглаживал нижнее ребро. — Макака победила? — с трудом выдавил Миша, отчаянно цепляясь за спасительную тему приматов. — Естественно, — мрачно отозвался Лунин, отодвигая пустую миску. — У неё хватка, как у Стаса, и клыки с мой палец. Слушайте. А вы Ане-то что в итоге хотите доказать? Ну вот клюнет она на этого вашего… меня. Дальше что? Я ради мыльной оперы возвращаться не планирую. У меня тут дела. — А мы не думаем так далеко, — философски изрек Муравьев, поправляя одной рукой съехавшие на нос дурацкие очки. — Мы как самураи, — поддакнул Миша, рассматривая сомневающуюся рожу в экране. — У самурая нет цели, есть только путь. — Я в ужасе, — смешливо подытожил Лунин. — Значит так. Если меня когда-нибудь найдут, я скажу, что моё лицо нагло спиздили два извращенца. Всё, расход. И не забудьте про тушенку! — Записал. Говяжья, высший сорт, — отсалютовал Муравьев двумя пальцами. На экране появилась переписка с прототипом Франкенштейна, какой-то совершенно ужасный мем про крепкую дружбу, присланный Луниным за две минуты до звонка, и повисла звенящая тишина. В комнате резко стало слышно только надсадное гудение макбука и то, как шумно, со свистом, Миша втягивает воздух через нос. Он смотрел на телефон невидящим взглядом. Он надеялся, что Сережа сейчас отпрыгнет от него, как от огня, и сделает вид, будто Мише все это привиделось. Он надеялся, что ему это привиделось. Он вообще не надеялся, что горячая ладонь Серёжи, лишившись необходимости маскироваться под энергичный псевдолечебный массаж, как-то слишком уютно и собственнически успокоится на ребрах. Миша сидел не дыша и занимался интенсивной умственной гимнастикой, пытаясь подвести под происходящее какую-нибудь железобетонную, рациональную причину. Ну, например, полное погружение в материал. В конце концов, они собирали Марка, как голема, из чужих запчастей. Исключительно в рабочих целях. Исключительно во имя великого возмездия Ане Бельской, которая, очевидно, должна была ментально уловить этот тактильный беспредел и тут же осознать, кого потеряла. Абсурд ситуации заключался в том, что в качестве реквизита для мести бывшей Миша чувствовал себя до оскорбительного хорошо. Он должен был скинуть эту руку. Возмутиться нарушением личного пространства. — Сеанс физиотерапии окончен? — хрипло спросил он, так и не рискнув повернуть голову. — А пациент уже здоров? — почти невинно поинтересовался Серёжа прямо над чужим ухом. Пальцы под футболкой чуть дрогнули, едва ощутимо сминая кожу на боку. — Сидишь как кусок гипсокартона. — Пациент сейчас нанесет тебе травму, несовместимую с жизнью, — трепетно пообещал Миша. — Никакой благодарности, — протянул тот с ленцой. — А я-то думал, у тебя спина болит. Разве нет? У Миши болела только голова. И немного ныли ноги, но Муравьев это точно уже давно понял. Сережа нарочито тяжело вздохнул, но разжал пальцы на ребрах. Вместо того, чтобы просто вытащить ладонь, он провел ею вниз, вдоль линии Мишиного бока. Возмутительно медленно, задев край резинки домашних штанов, прежде чем откинуться на спинку дивана на расстоянии пушечного выстрела, как ни в чем не бывало. — Ты меня чуть до инфаркта не довел перед Луниным, чудовище, — проворчал Бестужев, наконец-то отлипая от экрана телефона и разворачиваясь к нему. Хотелось разбить эти очки, чтобы он перестал выглядеть, как самодовольный отличник. — Почему? — он невинно хлопнул ресницами. — У тебя, конечно, своеобразная реакция на массаж. Миша схватил с подлокотника диванную подушку и с силой запустил в целомудренного Муравьева. Серёжа легко отбил снаряд рукой, и подушка улетела куда-то на пол. Он перевел взгляд на Мишу, и сквозь его обычную придурковатую веселость вдруг проступило что-то внимательное, почти изучающее, и заставило сжаться до размеров пылинки. — Не злись. Живой же, — попросил он и чуть подался вперед. — Зато смотри, какие новости. Во-первых, нам надо купить тушенку. Во-вторых... — он выдержал театральную паузу, — Поля сегодня отреагировал на мою сторис с твоей спиной. Рюмин громко взвыл, примерно представляя эту самую реакцию. — Пусть он удалится из интернета. Сережа по-кошачьи подполз чуть ближе. К облегчению Миши, на безопасное расстояние. — Прислал огонек. И… @ippolit_kosmoppolit МАРК, передай мише, что у него отличная спина @ippolit_kosmoppolit если ты пытаешься склеить бывшую, старательно выстраивая свет на полуголой спине лучшего друга в ржавом подвале, то у меня для тебя плохие новости

@le_shkaff плохие новости?

@ippolit_kosmoppolit по поводу крепкой мужской дружбы Для сегодняшего дня было слишком много причуд по поводу крепкой мужской дружбы. Миша медленно, с достоинством человека, идущего на эшафот, закрыл лицо руками, искренне желая слиться с ворсистой обивкой и исчезнуть. — Я его ненавижу, — глухо донеслось из-под ладоней. — Заблокируй его везде. Отрекись от семьи. Серёжа засмеялся в голос, запрокидывая голову. — Не могу. Миша застонал еще более обреченно. Муравьев совершенно не улавливал — или, что пугало гораздо больше, улавливал — суть проблемы. Это была угроза полного раскрытия его личного, тщательно оберегаемого диагноза. — Прекрати с ним контактировать немедленно, — Миша попытался звучать угрожающе, но из-под ладоней получилось только жалко. — Ты компрометируешь нас обоих. — Эй! — возмутился Серёжа, и диван снова скрипнул. Миша почувствовал, как чужие пальцы легко, почти невесомо, но очень нагло ткнули его в колено. Золотистый ретривер дернул ухом. Рюмин наконец-то отнял руки от лица. Героически постарался придать себе самый суровый и деловой вид, на который только был способен человек, переживший за один вечер крепатуру, вьетнамскую макаку — Лунина — и незаконный массаж ребер. Серёжа внимательно, с легкой полуулыбкой, невыносимым прищуром смотрел на него сквозь упавшую на глаза челку. — Отстань, — ласково посоветовал Бестужев. — Пожалуйста. — Михал Палыч, просите повежливее. Совершенно, абсолютно кошмарные очки. «Кошмарные» исключительно в целях самообороны, потому что признаваться вслух, насколько Серёже шло быть похожим на наглого отличника, было равносильно чистосердечному признанию и явке с повинной. Хотелось сдернуть с него эту оправу и отшвырнуть подальше на пол. Или, наоборот, придвинуться вплотную, чтобы в этих дурацких стеклах рассмотреть собственное безумие. Серёжа вдруг вздохнул, и вся его напускная порочность, от которой у Миши еще минуту назад завязывался узел в животе, испарилась. Поднялся с дивана и ушел куда-то в сторону ванной. Матрас с облегчением скрипнул, выпрямляясь. Послышался шум воды, какое-то шуршание, он точно что-то наебнул, а через пару минут вернулся. В одной руке у него было небольшое махровое полотенце, от которого шел пар, а под мышкой был зажат безразмерный, колючий шерстяной шарф, который Миша наматывал зимой в три слоя. Серёжа бесцеремонно отодвинул Мишины ноги и сел на самый край дивана. — Давай сюда свои конечности, — скомандовал он. Рюмин подозрительно прищурился, пытаясь подтянуть колени к груди, но забитые квадрицепсы тут же отозвались тупой, тянущей болью. Он со свистом втянул воздух сквозь зубы. Серёжа перехватил его за лодыжку и потянул на себя. Закатал штанины Мишиных домашних треников до самых колен. Кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха комнаты, но это длилось ровно секунду, потому что на ноющие икры легло горячее, влажное полотенце. Рюмин глухо, протяжно выдохнул прямо в потолок и откинул голову назад. Наконец-то. Тепло начало расслаблять спазмированные мышцы. — Горячо? — спросил Серёжа. Миша возвел глаза кверху и сдержался, чтобы не заорать. — Нормально... Охуенно. Руки поверх горячего полотенца начали медленно и довольно профессионально разминать забитые икры. Исключительно суровая физиотерапия. — Ты быстро учишься. Сколько минут видеоурока ты посмотрел? Десять? Сережа кинул на него смешливый взгляд исподлобья, сморщив нос, от чего очки совсем немного съехали. — Около того. Конечно, быстро учусь, я самый способный отличник. Ты что, очки мои не видишь? Миша очки видел, и это было проблемой. Проблемой катастрофического масштаба, потому что в сочетании с закатанными рукавами чужого (его) свитера, Муравьев пробивал совершенно немыслимую брешь в обороне. Он убрал остывающее полотенце, небрежно швырнув его на край журнального столика, и взялся за колючий шерстяной шарф. Сноровки здесь было поменьше, но компенсировалось это чистым энтузиазмом. Муравьев усердно, в несколько слоев, замотал Мишины голени так плотно, что они стали похожи одну огромную зудящую мумию. Миша посмотрел на это безобразие, потом на Муравьева, который теперь выглядел до ужаса довольным собой. В горле почему-то встал ком — не то от нелепости происходящего, не то от того, насколько весело завилял хвостом внутренний пёс. — Спасибо. — Не за что. — Привычная наглая ухмылка как-то смазалась. Он едва заметно дернул плечом — смутился, хоть и попытался это скрыть. — Будешь должен. И сырники я тебе все равно не прощу. — Как будто ты их ел.