Этика

— Ты издеваешься? — хмуро спросил Миша, когда Муравьев водрузил очки на нос прямо перед скучнейшей лекцией. — Не. Интегрируюсь в академическую среду. Понедельник обрушился на Мишу беспощадно. Выяснилось, что горячие компрессы и сомнительные физиотерапевтические таланты Серёжи имели весьма краткосрочный эффект. По лестницам родного университета Рюмин передвигался с грацией оленя, но парализованного, глухо матерясь сквозь зубы при каждом сгибании колен. Учебная неделя началась со скрипа. Причем скрипел в основном Миша — преимущественно суставами, связками и зубами. Серёжа, напротив, порхал по ступеням так, будто спал в криокамере. Недели так четыре перед этим. — Если ты не перестанешь так громко страдать, люди подумают, что я тебя бью, — жизнерадостно сообщал он, оборачиваясь на лестничной площадке. — Если я сейчас до тебя дотянусь, люди увидят, как я тебя бью, — хрипел Миша, цепляясь за деревянные перила. На протяжении нескольких дней аудитории встречали гулом сонных голосов и духотой. Мишина нервная система привычно испытывалась на прочность. Всё было как обычно, только тактильный терроризм, начавшийся на выходных, никуда не делся. Серёжа стабильно оккупировал половину Мишиной парты. Их колени постоянно сталкивались, локти соприкасались при малейшем движении, а однажды на скучной лекции по философии Серёжа просто положил подбородок на его плечо, чтобы рассмотреть картинку в телефоне, и замер так на долгие, мучительные три минуты. Рюмину в эти моменты хотелось отчаянно замахать хвостом и пустить слюни, но он только сидел с каменным лицом, стараясь дышать через раз. Поля, материализующийся рядом с пугающей регулярностью, только подливал масла в огонь. — Я не понимаю, — философски заметил он во вторник, когда с видом врача, составляющего анамнез, наблюдал, как Серёжа допивает кофе прямо из Мишиного стакана. — Это симбиоз или паразитизм? — Разделение труда. Мы как кот и лампа, — невозмутимо объяснил Серёжа, облизнув губы. — Он орёт, а я свет несу. К среде крепатура в ногах очень слабо начала отступать, перебиваясь постоянным, фоновым напряжением от присутствия Муравьева. Шумную, пахнущую выпечкой и жареным маслом университетскую столовую Марк бы обошел за километр. Но создатели гениального контента хотели жрать, поэтому покорно стояли в очереди за чем-то, на что язык не поворачивался сказать «пицца», и за подозрительно ярким вишневым компотом. Серёжа как раз увлеченно рассуждал о том, что нужно заставить Лунина сфоткаться на фоне вьетнамской помойки для контраста (и даже не для Марка). Рюмин энергично спорил о наличии этого контраста, искренне защищая пару Лунин-помойка. Он увидел Аню первым. Она стояла чуть дальше какого-то совершенно безумного парня в рубашке, застегнутой на последнюю пуговицу. Бестужев так не вовремя подумал о том, когда в последний раз видел Серёжу в рубашке, и очень быстро решил, что спрячет свои куда подальше. Образовавшаяся привычка бессовестно похищать его вещи говорила только о том, что к одной из них он обязательно доберется. Невыносимая размеренность говорила о том, что как минимум две рубашечные пуговицы точно не застегнет. Сначала Миша внутренне сжался. Исключительно из-за вероятной перспективы встретиться со своей рубашкой на Муравьеве лицом к лицу. Потом сердце ухнуло куда-то в район желудка, и причиной этому стала все-таки Аня. Бестужев Аню бесконечно уважал. У него был к ней личный, почти братский и кое-где раздражающий пиетет, который страшно мешал в первые дни расставания. Из нее очень неудобно лепился картонный главгад. Аня философски выносила их совместные закидоны, немного смущала своей адекватностью и осознанным потреблением авокадо-тостов, а еще напоминала Мише вкусную розовую жвачку, из которой получались огромные пузыри. Авокадо-тосты нельзя было отнести к категории «припиздь», потому что тогда пришлось бы и себя туда селить вместе с идиотским сравнением. А ненависть к ретроградному Плутону — это, конечно, грустно. Он заслуживал хотя бы снисхождения, а не травли. Но даже этого было недостаточно, чтобы нацепить на нее клеймо злющей мегеры. В конце концов, у Миши и самого были личные счеты, например, с самокатчиками. Он любовно выстраивал свой персональный филиал ада, в который на пожизненно ссылал чудовищ, бесшумно подкрадывающихся со спины на скорости истребителя. Анино хобби ненавидеть Плутон, Меркурий или Сатурн меркло на этом фоне. Скорее всего, она могла бы даже выкатить список эмпирических и логических аргументов в пользу своего гнева, а Мише бы ничего не оставалось, кроме как принять её точку зрения и тоже возненавидеть всё космическое общество разом. Самокатчиков он не переваривал на каком-то утробном уровне, из чего было очень трудно сотворить хотя бы один обоснованный довод. А еще она была красивая и какая-то невозможно воздушная. Так что да, из Бельской было трудно слепить злодея. Она что-то весело обсуждала с Карой, и это была их первая личная встреча с того самого момента, как Аня собрала вещи. Потому что Кара, судя по всему, и была главным идейным вдохновителем потребления матчи за пределами университетской столовой: ни разу за полгода они не пересеклись на перерыве. Рюмин посмотрел на Кару, которая с глубоким академическим подозрением сверлила взглядом котлету по-киевски. Вот из-за таких девушек, как они две, обычно и смотрят неделю в стену и не моют голову. В голове мгновенно пронеслись десятки катастрофических сценариев: Серёжа бледнеет и грохается в обморок, Серёжа роняет поднос, Серёжа срывается на жалкие попытки всё вернуть, Серёжа даже плачет. Миша инстинктивно шагнул чуть вперед, готовый то ли заслонить его собой, то ли ловить. Аня повернула голову. Ее взгляд скользнул по очереди, и она тут же приветливо улыбнулась, заметив их. Кара тоже оторвалась от изучения котлеты и с любопытством прищурилась. Серёжа увидел их в ту же секунду. Миша задержал дыхание, впиваясь пальцами в пластиковый поднос. Муравьев спокойно моргнул сквозь стекла своих дурацких очков, когда они подошли чуть ближе. — Привет, — ровным, совершенно искренним тоном произнес он. Он не заплакал, не дернулся, даже не скривился — он вообще ничего не выразил. — Привет! — Аня переместила крафтовый стаканчик из одной руки в другую и даже пожала Серёжину. И давно в столовке начали матчу подавать? — Серёж, тебе очень идут очки. Не знала, что у тебя зрение упало. Мало того что она была адекватной, осознанной и красивой, так еще и проницательной. Возможно, даже умела читать Мишины мысли. — Ни в коем, — легко ответил Муравьев, не свалившись в обморок и при пожатии рук. — Мне пока рано, это имиджевые. А ваши как дела? Вы сюда как вообще забрели? Я сам на эти булки смотрю… и боюсь. Кара и Миша молча смотрели друг на друга. Наверное, его лицо выражало примерно ту же эмоцию изумления, что и её. Правда, причина могла отличаться. Бельская улыбнулась. — Погрешность при расчёте маршрута. Если не считать того, что препод по античке зверствует, то у нас всё окей. Миш, а ты чего так странно стоишь? Он тебя бьёт? Миша, у которого в голове в этот момент рушились тектонические плиты, выдавил из себя подобие нормальной ответной улыбки. — Кто кого ещё бьёт. Трагическая случайность в день ног. — Я приобщаю его к физической культуре, — авторитетно заявил Серёжа, кивнув. — В здоровом теле, знаешь ли, здоровый дух. — Смотрите не переусердствуйте с духом, — Аня тепло рассмеялась, поправила сумку на плече. — Ладно, побежим, а то очередь к принтеру займут. Рада была увидеться. Миша смотрел на Серёжу во все глаза и пытался найти в его лице хоть намек на надлом, затаенную боль или хотя бы фальшь, но Муравьёв уже повернулся обратно к витрине и с исследовательским интересом изучал сомнительный кусок творожной массы. — Слушай, — как ни в чем не бывало продолжил он, деловито тыча пальцем в стекло. — Как думаешь, если я возьму эту подозрительную запеканку, мы доживем до конца пар или придется вызывать скорую? Зато тогда мы сможем свалить пораньше, а то мне тут уже что-то поднадоело. Может, просто свалим? Миша совсем запутался. — Запеканка. Да, выглядит опасно. Возьми пиццу. Они расплатились и пошли к свободному столику у окна. Столик привычно шатался, если опереться на него локтями, а пластиковый поднос сомнительно лип к поверхности. Миша опустился на жесткий стул, сдавленно выдохнув — забитые икроножные мышцы немедленно передали пламенный привет, — и уставился на Муравьева. Серёжа плюхнулся напротив, почесал макушку, отчего волосы снова встали торчком, и совершенно буднично впился зубами в кусок теста. Миша не притронулся к своей пицце. Он смотрел, как Серёжа жует, как сосредоточенно хмурится, стряхивая крошку с черного рукава (Мишиного) худи, и хмурился в ответ, только не за компанию. Потому что что вообще произошло? Марк задумывался как изощренная месть и своеобразная терапия. И терапия сработала до пугающего хорошо? За эти полгода Муравьев как-то незаметно излечился? — Ты очень внимательно втыкаешь, — спокойно заметил Серёжа, не поднимая глаз от пиццы. — Ешь давай. — Ты с ней нормально поздоровался. Муравьев поднял голову. Во взгляде не было ни капли притворства, только легкое, почти искреннее недоумение. — А как я должен был? Молить о пощаде? Плеснуть в лицо компотом и убежать в слезах? Упасть в ноги? В обморок пиздануться или стошнить я, кстати, мог. Там так воняло этим супом с потрохами, что… — Да как ты это генерируешь… — со вздохом перебил его Рюмин, естественно, скрыв подробности о том, что примерно такой реакции и ожидал. Сережа совершенно по-хозяйски потянулся через стол. Миша внутренне сжался, ожидая, что он сейчас снова что-нибудь отчебучит — потреплет по волосам, щелкнет по носу или даже врежет. А что? Со стихийными людьми не щелкай носом. К счастью или сожалению, Серёжа просто бесцеремонно отломил половину Мишиной пиццы и закинул себе в рот. — Эй! Ты даже свою не доел. — Ты не ешь, а я растущий организм, — невозвратимо прожевав, сообщил Муравьёв. — К тому же, я заедаю стресс. — Да какой ещё стресс? Ты ж только что сказал, что… — Я встретил Кару, — Серёжа выразительно округлил глаза, запивая украденную еду вишневым компотом. — Ты видел, как она на меня смотрела? Она точно знает, что я подделываю рецензии Марка. Эта женщина видит меня насквозь. Миша тяжело выдохнул и потер лицо ладонями. — Разве она на тебя смотрела? — Мне казалось, что да. Причем еще так снисходительно… Привиделось, да? Это вообще-то мало что меняет, у нее… М… Как это слово? — Энергетика? Темперамент? Флюиды? — Аура. Про флюиды я не хочу думать. Аура у нее такая, — он картинно поежился. — Ты понял. — Ты забыл слово «аура»? Сереж, ты зумер-дилетант. Муравьев усмехнулся в ответ, срочно возвращаясь к действительно животрепещущим вопросам. — А на кого она смотрела, если мне привиделось? — Я не следил, но мы переглядывались, — ответил Миша, благоразумно подтягивая к себе остатки обеда, чтобы их снова не экспроприировали. — Почему? — игриво поинтересовался Муравьев. — М? — Миша отвлекся на крошку, застрявшую в текстуре столешницы. — Почему переглядывались? — настойчивее повторил он. Рюмин поднял глаза на подозрительную физиономию и подавил желание рассмеяться. — Мне как ответить на этот вопрос? — Не знаю, может, это ты друг-дилетант, — он непринужденно откинулся на спинку стула. — Я думал, мы и с ней в напряжении состоим. Подавить желание улыбнуться во весь рот не получилось. Миша тоже так об Ане думал, старательно обходя шаткие темы, как минное поле. В отличие от некоторых. — Она смотрела на меня с глубочайшим человеческим сочувствием, Серёж. Как смотрят на людей, которые… знаешь, ну… взяли опеку над особо буйным? — Я уважаю особо буйных, так что спасибо, — поблагодарил он. — И вообще, не обольщайся. Кара, скорее всего, оценивала, сможешь ли ты с такими забитыми ногами далеко убежать. — Если что? — Если она решит принести тебя в жертву… не знаю, греческим богам, например. — Она язычница? — Понятия не имею, но Аня так часто обо мне говорила, когда мы встречались. Так что будь бдителен.

***

Рюмин в общих чертах понимал, почему Бельская так говорила. Выдерживать одного Серёжу на постоянной основе было ежедневным испытанием на прочность, закономерно перетекающим в желание совершить ритуальное жертвоприношение. А в редкие случаи, когда в квартире материализовывался еще и Поля, жилплощадь резко превращалась в зону отчуждения, где Мише не хватало ни кислорода, ни базовых прав человека. Он вообще подозревал, что ген Муравьевых содержит какую-то радиоактивную мутацию. У Поли была та же возмутительная привычка заполнять собой всё свободное пространство, та же интонация, от которой временами хотелось выйти в окно, и абсолютно идентичный, сканирующий прищур. Смотреть на них двоих одновременно было физически тяжело: мозг Миши отказывался обрабатывать эту оптическую иллюзию, а он сам впадал в глухую панику, совершенно не понимая, на кого из них реагировать и кому нести тапки. Впервые эта разрушительная синергия проявилась года полтора назад, на легендарных проводах Лунина. Лунин улетал во Вьетнам к своим макакам и рисовым полям. По этому поводу устраивал трагичное прощание, такое сопливое и не похожее на всю его манеру, что аж умыться хотелось: очень плачевно собирал полгорода, признаваясь каждому в безусловной любви и ожидая того же в ответ. Прощание обещало быть грандиозным и закономерно переросло в катастрофу библейских масштабов. Серёжа тогда притащил с собой Полю. Миша весь вечер напряженно ждал, что младший Муравьев либо сломает себе что-нибудь ценное, либо откинется от алкогольной интоксикации. Где-то в районе трех часов ночи квартира напоминала последствия ига. Лунин, уже достигший стадии просветленного азиатского транса, решил намешать все, что осталось от алкоголя, и почему-то вишневый сироп от кашля. Получившийся напиток, мужественно прозванный «Слезой Хо Ши Мина», отказались пить даже самые контуженные. Но Миша знал: к Муравьевым бесполезно было прикладывать какие-либо метрики адекватности. Их уровень контуженности пробивал потолок, ломал шкалу пополам и радостно плясал на ее обломках. Если бы Сережа не спал лицом в тарелке, он бы точно составил Поле компанию. Ипполит, не моргнув глазом, зачерпнул варево половником для супа, выпил до дна, шумно крякнул и невозмутимо вышел на лестничную клетку курить. Где нарвался на пугающих размеров соседа в засаленной тельняшке, пришедшего бить им морды за шум. Через десять минут Мише и Лунину доложили обстановку, так что они вылетели в подъезд помочь, но обнаружили Полю, сидящего с этим самым соседом на кортах. Огромный мужик пьяно рыдал Поле в плечо, рассказывая, как его бросила жена в девяносто восьмом. Ипполит при этом сочувственно похлопывал соседа по огромной спине. Лунин сфокусировал на младшем Муравьеве плывущий взгляд и пробубнел что-то про стержень. Тогда у них появился новый товарищ, напоминающий о себе с пугающей регулярностью по телефону, — вечно пьяный дядя Коля в тельняшке. Тогда они попали впросак вместе с ним, впервые созерцая бетонные стены районного участка. С тех пор Миша твердо усвоил одно железобетонное правило: где появляется хотя бы один Муравьев, там впору экстренно эвакуировать население. Поля, конечно, материализовался сегодня. Сидел на табуретке, закинув ногу на ногу, пил Мишин кофе из Маркового Грааля с Урахарой и с безмятежностью наблюдал за тем, как два рабочих пытаются утрамбовать в почтовую коробку продовольствие. Он отхлебнул остывший кофе, задумчиво провожая взглядом банку тушенки, которую Серёжа с энтузиазмом, достойным лучшего применения, пытался втиснуть между шерстяными носками и упаковкой алтайской гречки. Миша с Серёжей обоюдно решили, что Лунин заслужил поесть в нормальном количестве — и за эксплуатацию лица, и за неравный бой с макакой, и просто потому что. Банок насчитывалось не менее десяти. — Серёж, — позвал Поля, лениво болтая ногой и учтиво игнорируя наличие шерстяных носков в посылке, — мама спрашивала, не пытаешься ли ты ненароком убиться после расставания с Бельской. И не нужна ли тебе демисезонная куртка. — Передай маме, что я в стадии активной регенерации, — бодро отрапортовал Серёжа, утрамбовывая консервы так, что картон угрожающе хрустнул. — Я, как видишь, жизнерадостен, полон сил и... Миш, придержи край, она сейчас порвется. Бестужев послушно навалился на непокорную створку коробки, стараясь не смотреть на Полю. — И демисезонная куртка тебе не нужна, потому что Мишино пальто тебе нравится больше? — У Мишиного пальто крой дурацкий, в плечах висит, — не моргнув глазом, отозвался Серёжа, яростно отматывая скотч. — Передай маме, что мне не нужна демисезонная куртка, потому что она подарила мне ее на пятнадцать лет. А мне не менее двадцати. — На пятнадцать. Логично, — благосклонно протянул Ипполит, ударяя ногтем по чашке. — Передам маме, что ты одет не по размеру, но зато в тепле. К тридцати пяти дорастешь. — Оверсайз сейчас в моде, — пробурчал Рюмин. Справедливости ради, пальто и на нем самом бессовестно висело, потому что он в принципе питал слабость к вещам на пару размеров больше. Серёжа, судя по всему, тоже. — Оверсайз, — покладисто согласился Ипполит, выразительно оценив сначала Мишину тягу к гигантизму в одежде, а затем то, как удачно эта привычка сыграла на руку оккупанту. — Какая потрясающая солидарность с захватчиком. — Кстати, о подарках судьбы, — торопливо перебил Миша, понимая, что если Ипполит продолжит развивать тему стокгольмского синдрома, у кого-то на этой кухне точно лопнет глаз. — Лунин прислал кружок. Сказал, что если мы до завтра не скинем ему трек-номер посылки с тушенкой, он откроет аккаунт и выложит в сторис видео, где в этой своей шляпе поет… М… Как там Рома Билык говорил? «Просто такая сильная любовь, что кончится минетом»? Серёжа от неожиданности дернул рукой. Моток скотча с оглушительным треском размотался на лишние полметра и намертво прилип к пушистому рукаву свитера. — Только не Звери, — с искренним ужасом пробормотал он, пытаясь одной рукой отодрать липкую ленту от шерсти, пока вторая всё ещё удерживала разъезжающийся картон. — Мне он угрожал, что споет «Воронеж — хрен догонишь». Поля понаблюдал за этой судорожной возней с безмятежностью человека, чьи худшие подозрения только что подтвердились самым изящным образом. — Видимо, репертуар адаптируется под актуальную динамику, — философски резюмировал он. Миша подавился воздухом и чуть не проломил грудью картонку. Серёжа же только раздраженно зашипел на неподдающийся скотч, пропустив слова брата мимо ушей. Или виртуозно не понял.