Исповедь

Суматошные две недели слились для Миши в один сплошной ком из неловкости и попыток понять, что вообще происходит с Муравьевым. С каждым днем становилось труднее придерживаться уклончивого пути и держать себя в руках. Особенно когда Сережа почему-то начал вести себя, как кот, который видит, что хозяин читает книгу, и все равно устраивается прямо на страницах — тем самым очень однозначно высказывая свою позицию. Понимать бы, насчёт чего. Миша был уверен, что он преувеличивает или вообще выдумывает, потому что весьма ожидаемо и закономерно начал сходить с ума. Золотистый ретривер подозрительно щурился, что было обусловлено инстинктом, но только не защиты территории, а самосохранения. Кошки и собаки — по уставу, конечно, враги, но и Миша с Сережей не самые законопослушные граждане. Золотистый ретривер, конечно, подозрительно щурился, но впоследствии позорно расплывался на диване, принимая абсолютное поражение и терпя сквозь зубы свои животные, иррациональные позывы подставиться под чужую руку. А еще затекшие конечности. Собака — стайное животное. И если уж кошачьему вожаку стаи вздумалось оккупировать ее лежанку, навалившись сверху всей своей невыносимой тяжестью, то она недовольно фыркнет, но подчинится. Она замрет, почти перестав дышать, лишь бы ненароком его не спугнуть. Именно поэтому в прошлый вторник Миша полтора часа просидел без движения, боясь вздохнуть: Муравьев, утомленный написанием очередного поста для Марка, уснул прямо на его ноге. В качестве акта пассивного сопротивления Бестужев тогда сфотографировал эту возмутительную композицию — в кадр попала только макушка с торчащими во все стороны темными волосами и Мишино колено в домашней штанине, — набрался решимости и показал ее утром. На что получил только самодовольный смешок. Выдерживать этот удушающий тактильный беспредел без права на ответный беспредел становилось куда сложнее. Суматошные две недели включили в себя странную неловкость перед Сережей — не только потому, что волевые ресурсы беспощадно тратились и не успевали восстановиться. Была еще одна причина, но Миша не был уверен в ее валидности: он случайно начал общаться с Карой. По сути, он не делал абсолютно ничего предательского. Он не искал контактов с Аней, ни единым словом не обмолвился Каре о самом Серёже, да и вообще — она сама первая ответила на ту дурацкую историю с самокатом. Он тем утром быстренько вывалился в магазин, чтобы докупить кофе, и сфотографировал в сторис брошенный прямо в лужу желтый самокат. Природа очищалась — грех было таким не поделиться. Кара ответила через десять минут, потому что висела у Миши в подписках еще с давних времен, когда Муравьев с Бельской были вместе. @kara_bozhya надеюсь всадник тоже где-то на дне — Скажи ей, что Марк считает матчу безвкусным болотом, — жизнерадостно выдал потом Сережа, расплываясь в абсолютно безмятежной улыбке. Миша совершенно не понял его реакцию, поэтому и чувствовал неловкость. Выяснить, была ли Кара язычницей, возможности не представилось. Зато она точно была самым настоящим пересмешником, каким-то образом затерявшимся в тернистых путях осознанного существования, и виртуозно ненавидела самокатчиков. Это подкупало. Миша уставил невидящий взгляд вперед, превращая дорогу из «Прометея» в какое-то отвратительно мелькающее пятно, состоящее из серого асфальта, кроссовок и солнца, лупящего в лицо. Конечно, он ходил в зал. И это было высшим проявлением позорной капитуляции. С тихими одиночными пробежками в лесопарке, где единственными свидетелями его раскрасневшегося лица и тяжкого дыхания были сосны, пришлось распрощаться. К бездушной железяке, на которой трижды в неделю наматывались километры, пришлось привыкнуть. Хотя бы попытаться. И ради чего? — У тебя солнечный удар? — Серёжа, идущий рядом, легонько толкнул его локтем. Точно. Еще и весна совершила вооруженный захват города. Резко потеплело — Миша ходил в футболке днем, чувствуя себя подозрительно голым под солнцем, но послушно таскал в руках кофту на вечер. Зацвели деревья — у Миши нещадно чесался нос. Восстали самокатчики — у Миши дергался глаз. А еще у Миши совершенно точно свистела фляга, что можно было наверняка приписать к весеннему обострению. Которое очень методично подпитывалось безумием Муравьева. — У меня когнитивный диссонанс, — хрипло отозвался Рюмин, щурясь от яркого света. — Я должен быть легким и стремительным, как бегун. Беглец. Как, ну… не знаю. — Как борзая? — очень точечно подсказал Муравьев. Миша подозрительно сощурился в его сторону, срочно откидывая другие мысли, чтоб он и их не прочитал. — Ты очень стремительно бегаешь на беговой дорожке. — И в перерывах тягаю штангу, — проворчал Рюмин. — Тоже очень стремительно и очаровательно, — поддакнул тот. Слово «очаровательно» с глухим стуком упало на горячий асфальт, рискуя перечеркнуть все остатки самообладания. Он почему-то почувствовал себя лягушкой, которую медленно варят на слабом огне. Лягушка, сложив лапки, доверчиво смотрела на повара. — Она спросила, не планирую ли я податься в урбанисты, — резко сообщил Миша. — Кто? Штанга? — Кара. — Какая всё-таки проницательная женщина, — медленно протянул Серёжа. Он сбился с шага всего на долю секунды, но Мише, чьи радары были настроены на Муравьева с пугающей, почти маниакальной точностью, этого хватило. — И что ты ей ответил? — Что я больше по флоре и фауне. Лесопарки, белки, вот это всё, — Миша перехватил спортивную сумку, стараясь звучать максимально равнодушно. — Скажи ей, что ты планируешь податься в анархисты и сжигать прокатные станции по ночам. Женщины любят решительных мужчин с радикальными взглядами. — Почему раньше не сказал? Марк на фоне этого такой… — Миша обернулся по сторонам в поисках подходящего словосочетания. — Меланхоличный душнила. — Загадочная сирота, Мишель, — Серёжа легко передернул плечами. — Потому что целевая аудитория Марка любит тех, кого хочется обогреть и накормить. Аня любит меланхоличных душнил. С замашками гопника, но ты не разрешаешь. И вообще, я говорил! Муравьев возмущенно всплеснул руками, а в следующую секунду резко свернул с траектории и шагнул наперерез, вынуждая Мишу экстренно затормозить, чтобы не впечататься в него носом. Потянул за ворот худи, стягивая его через голову. Эта футболка хоть и была чуть ли не единственной вещью, которая Рюмину не принадлежала (что должно было радовать), но каждый раз выводила из равновесия. Возмутительная тряпка. Она как-то слишком откровенно обтягивала то, что Миша слишком настойчиво игнорировал в «Прометее», с остервенением прибавляя скорость на беговой дорожке. А в комплекте с ненормальными очками, к которым стремительно развивалась не поддающаяся лечению, почти фатальная слабость, Серёжа превращался в незаконное оружие массового поражения. — Жарко, пиздец, — сообщил он весеннему небу, возвращая оправу на нос. — Так вот, о радикальных взглядах. Край футболки чуть задрался, приоткрывая полоску кожи над резинкой спортивных штанов. Миша моргнул, прогоняя из головы навязчивый образ вареной лягушки и ещё парочку других. Он отлип от асфальта, перевёл взгляд на весьма любопытное дерево и поплелся следом. Когнитивный диссонанс крепчал. Весеннее обострение размазывало. — Когда пойдешь жечь прокатные станции, обязательно позови. Я буду стоять на шухере. А Кара, кстати, — Муравьев задумался, сделав крошечную паузу, — она собирается с нами? Миша моргнул еще раз, возвращаясь в реальность. — Что? — Ну, я имею в виду, — Серёжа чуть склонил голову набок, разглядывая его сквозь стекла с самым невинным, исследовательским видом. — Какой у вас там уровень вовлеченности? Она согласится? — Получить статью за поджог? Сомневаюсь. Мы, скорее, пассивные агрессоры. — «Мы»? Вы уже сколотили группировку? Какая пугающе стремительная социализация. Миша почувствовал, как внутри вскипает азартное, абсолютно детское желание отыграться за все мучения, требовавшие непоколебимости. Если бы только оно имело смысл и хоть какой-нибудь отклик. — Просто нашли общий язык, — максимально небрежно бросил он. — Потрясающе, — в тон ему ответил Муравьев. И даже не стал уточнять, какой именно язык, прояснять его диалекты или хотя бы пошло шутить про общий язык во рту. Миша почувствовал себя так, будто замахнулся для сокрушительного удара, но противник отошел в сторону, а он по инерции пролетел вперед и однозначно свалился на пол. Плашмя. Он мысленно распластался на асфальте, а Серёжа тем временем просто перешагнул через его невидимый труп, поправил свои дурацкие очки и невозмутимо сменил тему на что-то приземленное. Они шли через дворы, залитые золотистым предзакатным светом, который делал обшарпанные панельки почти уютными. Еще почти уютной казалась Сережина болтовня про Полин музыкальный вкус, если бы не тот факт, что этот самый свет совершенно бессовестно путался в его растрепанных волосах. — …Надежда Кадышева, — возмущался Серёжа, активно жестикулируя свободной рукой. — А он мне про постиронию говорит. Он это слово выучил только для того, чтобы оправдать свою тягу к баяну и сельским дискотекам. Миша угукал в нужных местах и задавал наводящие вопросы, механически переставляя ноги по щербатому асфальту. В его голове сейчас выла какая-то глухая, непрерывная сирена. А хотелось бы, чтоб хороводная. Весна вообще была вопиющим, пошлым явлением, оскорбляющим любой здравый смысл. Абсолютно дешевый биологический трюк природы, заставляющий дворовых котов орать дурниной под окнами, а адекватных, казалось бы, людей — катастрофически терять критическое мышление из-за банального удлинения светового дня. Миша искренне считал, что его внезапное, удушающее желание, чтобы Муравьев припечатал его к ближайшей нагретой солнцем панельке и навсегда лишил возможности задавать наводящие вопросы, — это исключительно сезонный гормональный сбой. Авитаминоз, эндокринология и скачки кортизола. И то, что Серёжа не снимал эти проклятые очки, только усугубляло клиническую картину. До спасительного полумрака подъезда они добрались без потерь среди мирного населения. Щелкнул замок, и квартира встретила их привычной тишиной. Миша скинул кроссовки, с облегчением выдыхая, а Сережа по-хозяйски протопал на кухню и немедленно сунул нос в морозилку. Холодный свет выхватил его взъерошенную макушку. — Я там видел в холодильнике какую-то замороженную хрень, которую ты боишься трогать. Она где? Поможешь мне её не отравить? Бестужев прислонился плечом к дверному косяку, скрещивая руки на груди исключительно ради того, чтобы занять их чем-то безопасным. — Это овощная смесь, Серёж. Её сложно отравить. Муравьев выудил покрытый инеем цветастый пластиковый пакет с мексиканским гарниром, закрыл дверцу бедром и потряс своей добычей в воздухе, подозрительно скосив на нее глаза. Очки съехали на самый кончик носа. — Поверь моему таланту — я справлюсь, если ты не будешь стоять рядом и пиздеть под руку. — Очки сними, — ответно съязвил Рюмин, но улыбнулся с какой-то больной кротостью. — А то ты в них… начинаешь чувствовать себя слишком умным. А это вредно для репутации. Пожалуйста. — Моя репутация уже безвозвратно уничтожена, — покладисто согласился Муравьев и небрежно швырнул ледяной пакет на столешницу, где тот приземлился с глухим пластиковым стуком. Вздохнул, стянул с носа оправу и, не утруждая себя поиском свободного места на заставленной кухне, просто шагнул к Мише. Он даже от косяка отлипнуть не успел. Серёжа совершенно буднично, как на вешалку, нацепил дужку очков ему на воротник футболки. — Подержи, — невозмутимо скомандовал он. Стоять столбом было смертельно опасно, да и выглядело бы жалко. Миша не знал, какой роли в том, чтоб высыпать на сковородку овощи и подождать, Муравьев от него требовал, поэтому резко отлип от косяка, спасаясь бегством к противоположному краю столешницы. Достал из нижнего ящика сковородку и с грохотом кинул ее на конфорку. Щелканье электроподжига ненадолго зависло в ушах. Точно. Лопатка. Миша совершенно забыл о том, что понадобится лопатка. И о том, что Муравьев никогда не отличался ювелирной точностью в движениях. Вместо того чтобы просто попросить ее передать, он навалился сбоку, бесцеремонно перегибаясь через Мишино плечо к подставке с приборами. Его ребра впечатались куда-то под лопатку, а взлохмаченная макушка оказалась слишком близко к лицу. Миша теперь не знал, как им жить вместе. Пластиковый пакет с шуршанием полетел на стол, и ледяная смесь обрушилась на сковородку. Масло агрессивно зашипело. Он отступил ещё на шаг назад, чтобы не попасть под обстрел. Потом Сережа деловито ковырял ледяную брокколи, периодически задевая Мишу локтем при каждом взмахе руки. — Кстати, — вдруг начал он. — А Кара… она тоже, как и Аня, относится к заморозке с классовой ненавистью? И питается исключительно корой деревьев? Вопрос прозвучал до странного ровно, но деревянная лопатка с глухим стуком разрубила ни в чем не повинное соцветие капусты. — И злостью на прокатные станции, — в тон ему добавил Миша. — Понятия не имею. — Почему? — невинно поинтересовался Сережа, уменьшая огонь. — Что? — Почему не узнал? — Потому что мы обменялись где-то тремя сообщениями, Серёж, — сухо ответил Миша, молясь, чтобы его голос не выдал того факта, что он сейчас больше сосредоточен на чужих руках, чем на разговоре. — Может, шестью. Как-то, знаешь, не успели. — Шестью, — ласково повторил он. Отложил лопатку на край сковороды и развернулся. Места между плитой и Мишей было ровно столько, чтобы там мог влезть разве что лист бумаги, но Серёжа как-то умудрился втиснуть туда всего себя. Он оперся бедром о столешницу в миллиметре от Мишиного бедра и сложил руки на груди, о чем-то глубоко задумавшись. — Знаешь, для человека, который обычно общается исключительно глубокомысленными кивками, шесть сообщений — это именно мемуары. Миша закатил глаза на эту самодовольную улыбку, хотя внутренности почему-то скрутило. Называть те чувства, что он испытывал на протяжении прошлых двух недель, неловкостью больше не хотелось — это так, легкое смущение. Разогрев. Вот сейчас ему было до одури неловко. — А ты почему так реагируешь? — осторожно спросил он, стараясь дышать через раз, чтобы не задеть грудью чужие руки. — Потому что это Кара? В смысле, из-за того, что она подруга Ани? Муравьев чуть приподнял бровь, не спеша отвечать. Его губы дрогнули, подавляя то ли снисходительную усмешку, то ли откровенный смех. — А как я реагирую? — Ну… Вот этот допрос с пристрастием, — объяснил Миша, отчаянно цепляясь за спасительную, железобетонную и логичную версию. — Допрос с пристрастием? — Сережа откровенно забавлялся. Он потянулся к воротнику Мишиной футболки. Пальцы, всё ещё прохладные от ледяного пластикового пакета, невесомо скользнули по надгрудинной выемке, обязав Рюмина героически сфокусировать взгляд на чужой переносице. Чуть потянул за дужку вниз, заставляя наклониться ближе. Ближе было чисто физически некуда. — Какой-то ты зашуганный, — подцепил очки, слегка выждав. Только чего? Инфаркта? — Почему сразу допрос с пристрастием, а? Я же просто интересуюсь твоей жизнью. Тарелки достань. Когда он совершенно буднично отстранился и принялся энергично спасать шипящую овощную смесь, Миша чуть не рухнул. Мексиканская смесь была спасена от полного обугливания в самую последнюю секунду, хотя пара соцветий брокколи всё же приобрела подозрительный траурный оттенок. Они уселись за крошечный кухонный стол друг напротив друга. Серёжа водрузил свои дурацкие очки обратно на нос, расслабленно откинувшись на спинку хлипкого стула. Остатки солнца и свет от лампы путались в его растрепанных волосах, создавая иллюзию какого-то мутноватого, совершенно незаслуженного нимба. Он жевал, не отводя от Миши прямого, тяжелого взгляда поверх роговой оправы. Сия композиция до нелепого напоминала какой-то библейский сюжет. Например, Тайную Вечерю, только вместо преломления хлеба была дешевая заморозка, а вместо Иуды — Миша, которого почему-то отчаянно распинали за шесть невинных сообщений. — Остынет, — негромко нарушил тишину Муравьев, проглотив еду. — Я жду, пока остынет, — хрипло отозвался Миша. — Оно уже не горячее. — У меня чувствительные рецепторы. Серёжа хмыкнул. Губы дрогнули в едва заметной, бесноватой полуулыбке, которая никак не вязалась с его нимбом. Он подцепил на вилку кусок моркови, задумчиво повертел его в воздухе. — Так смотришь, будто я туда мышьяк подсыпал, — спокойно заметил он. — А ты подсыпал? — Миша с трудом заставил себя моргнуть. Глаза уже начало щипать от напряжения. — Ага, — Серёжа смешливо склонил голову набок. — Здесь огромное количество усилителей вкуса. Чтобы хоть как-то перебить горечь предательства. Будем как мастер и Маргарита. Всё-таки он злился. И, судя по всему, абсолютно искренне. Всё-таки в парадигме нормальных людей перекинуться парой сообщений с лучшей подругой бывшей — это ненормально. Очевидно, это приравнивается к государственной измене, братанию с противником и евангельскому эпизоду. — Какого еще предательства, чудовище? — последнее слово совсем не подходило к нежнейшей интонации. — Я же сказал, что мы просто обсудили… — Лужи и самокаты, я помню, — Серёжа наконец отправил морковь в рот, прожевал с демонстративной медлительностью и аккуратно, почти ритуально, отложил вилку на край тарелки. Он сцепил длинные пальцы в замок, опираясь локтями о хлипкий стол, который под его весом ожидаемо и жалобно скрипнул, и чуть подался вперед. Иллюзия нимба окончательно растворилась, оставив только придурковатый, хищный прищур. — Но мы так и не закончили с моделированием ситуации, — очень заинтересовано продолжил Муравьев. — Допустим, пишет она тебе завтра. Предлагает пойти… за матчей. Или всё-таки поджигать прокатные станции во имя древних богов. Миша тяжело вздохнул. — И? — И что ты ответишь? — Кому? — Каре, — мягко уточнил Муравьев. — Что ты слишком занят? Рюмин заставил себя не отводить взгляд, надеясь найти в его лице хоть что-то, кроме привычного идиотизма или забавы. — Чем занят? Серёжа как-то уж совсем по-дурацки разулыбался. — А у тебя что, нет дел? У Миши дела, конечно, были. Изредка появляться на парах, готовить еду по воскресеньям, ворчать, отвечать на комментарии, помогать Марку. Спасать собственную нервную систему, которая в последние две недели работала на пределе своих мощностей, например. — Есть. Сережа плавно поднялся, сгреб свою пустую тарелку и, вместо того чтобы сразу уйти к раковине, на секунду задержался, нависая над столом. — Ну, вот. Так что ты занят, Мишель. Нам еще пиздюлей от Лунина получать. За задержку продовольствия. Он наконец отвернулся, и звенящая, душная тишина кухни спасительно разбилась о шум воды из-под крана. Совершенно точно злился. Иисус бы точно так же злился на Иуду, если бы Иисусом не был. А Муравьев святым не был даже по большим праздникам. Вполне закономерная и адекватная реакция на хрестоматийное нарушение негласного пакта о солидарности. Крепкой мужской солидарности. — Ты сковородку моешь? Ого, — театрально изумился Бестужев и тут же захотел упасть лицом в тарелку. Сглаживать углы он никогда не умел. Серёжа даже не обернулся. Только плечи едва заметно дрогнули от подавленного смешка. Вода продолжала с шумом бить в алюминиевое дно. — Должен же кто-то делать грязную работу, — отозвался Муравьев, сосредоточенно оттирая губкой следы пригоревшей брокколи. Миша хмыкнул. — А то вдруг теперь, если я оставлю её тебе, ты уйдешь жить в лесопарк? Вместе с Карой. Миша потер переносицу. — Я не уйду жить в лесопарк, — проворчал он, накалывая на вилку горошину. — Там клещи. Серёжа выключил кран и, не вытирая мокрых рук, развернулся, прислонившись бедром к раковине. Вода редкими каплями срывалась с его пальцев прямо на линолеум. — И опасная перспектива быть сожженным заживо, — ласково добавил он. — Во имя греческих богов? — Нет, я не язычник. Я просто приду и подожгу ваш лес. На кухонном столе коротко и требовательно завибрировал телефон Муравьева. Он, услышав жужжание, небрежно вытер мокрые руки прямо о штаны и в два шага оказался у стола. Навис над светящимся экраном рядом с Мишей. @a.belskaia Марк, привет) Ты так расписал про ту кофейню на набережной, что я не выдержала. Буду там завтра в пять. Составишь компанию? Хочу лично убедиться, что ты не преувеличил. — О, — только и смог выдавить Сережа, косясь на телефон. Действительно. О. Социальный эксперимент, начавшийся полгода назад как дурацкая пьяная шутка, перерос в изощренный антропоморфизм, а теперь достиг своего логического, абсолютно катастрофического апогея. Они поймали рыбку. Только не представляли, что с ней делать. Марк ожил. Сережа поднял телефон, перечитывая сообщение, и на его лице отразилась такая гамма чувств — от искреннего ужаса до клинической паники, что Мише на секунду стало его почти жалко. Почти. Если бы не систематические измывательства и не сползшие на нос очки. — И что теперь? — Миша скрестил руки на груди, с мстительным удовольствием наблюдая за крушением великого демиурга. — Пошлем Лунина? Срочно депортируем его из Ханоя? Или ты наклеишь бороду, наденешь мой свитер и пойдешь играть Марка сам? Серёжа оторвал взгляд от экрана и посмотрел на него. Растерянный, абсолютно несчастный и до чертиков удивленный. — Он лететь будет больше суток, — серьезно ответил он. — А нам надо завтра. У Лунина есть, может, какой-нибудь брат? — Никакого брата, — искренне заверил Рюмин, прямо-таки растекаясь на своем стуле от того, что вся эта кошачья спесь слетела за долю секунды. — Зато у тебя есть. Давай пошлем Полю. Пусть придет, покорчит рожу и трагично сообщит, что Марк уехал в Тибет искать просветление. Муравьев посмотрел на него долгим, очень выразительным взглядом. — Забавляешься, зараза? Думай давай. Может, я всё-таки наклею усы и буду загадочно молчать в чашку? — он тяжело вздохнул. — Она меня раскусит через три секунды, Миш. Она даже знает, как я дышу, когда вру. Серёжа застонал, упираясь ладонями в стол по обе стороны от погасшего телефона. Взгляд его заметался по кухне. Он всерьез рассчитывал найти спасение в микроволновке или банке с солью. И вдруг недобро блеснул глазами, сфокусировавшись на Мише. — Слушай… А если пойдешь ты? — Я?! Рюмин поднял на него взгляд, полный ужаса, и тут же дал себе мысленный подзатыльник. Все-таки футболка эта сидела на Муравьеве слишком бессовестно, чтобы он мог сохранять стопроцентную концентрацию на надвигающейся катастрофе. Он невольно опустил взгляд на выступающие вены на руках. — Ну да! — Сережа мгновенно воодушевился своей бредовой идеей, шагнув ближе. — Ты придешь, сядешь с максимально скорбным лицом и скажешь, что Марк… не знаю, экстренно уехал в санаторий. А ты пришел как верный соратник, чтобы лично извиниться и не расстраивать её. — Серёж, я не пойду на свидание с твоей бывшей девушкой, чтобы отмазывать выдуманного пацана с лицом Лунина, — Миша выставил перед собой руки, открещиваясь от этого плана, как от нечистой силы. — Да и она поймет все сразу. В какой момент жизни наши с ним пути сошлись бы? Какой еще соратник? Муравьев замолчал, буравя его взглядом. Воодушевление на его лице как-то резко сменилось подозрительным прищуром. — Ну и правильно, — вдруг согласился он. — Нечего тебе с ней кофе пить. Она тебе еще про ретроградный Меркурий начнет затирать, а у тебя слабая нервная система. И так Кары хватает. Миша закатил глаза, решив проигнорировать этот абсолютно неуместный, но до одури приятный выпад. — Может, просто напишем, что он заболел? Ковид, бубонная чума, холера? — И она приедет к нему с куриным бульоном, — мрачно отозвался тот. — Куда она приедет, Миш? Сюда? А ты будешь кашлять из спальни, пока я буду дверь держать? Они замолчали, внезапно осознав, что их безупречный план по покорению женских сердец через идеального, но все-таки выдуманного голема только что совершил изящное харакири. И очень соблазнительно зазывал сделать то же самое. А кто бы не совершил харакири, осознав весь масштаб собственного идиотизма? Как истинным самураям, им нужно было во что бы то ни стало избежать позора и сохранить честь. Серёжа вдруг резко выпрямился, и это движение разрезало застоявшийся воздух. — Мы должны убить Марка.