Вернутся к фанфику

Глава 44. Дурман благовония

24 августа 2026, 15:24
      Комацу был внебрачным сыном Хаширамы Сенджу и Мадары Учиха, и, поскольку он не был узаконен, его не могли называть ни по одной из фамилий.       Его положили в гробик и похоронили на кладбище Конохи, где он упокоился рядом с ниндзя, павшими в бою, не имевший права быть похороненным в родовых могилах Сенджу или Учиха. Согласно обычаю, ему даже не полагалось надгробие; дети до семи лет считались принадлежащими богам, и когда боги забирали их, смертные не должны были слишком обременять их. Однако Мадара упрямо установил надгробие с его именем и в одну из ночей тайно похоронил Комацу.       Никто не узнает, чей он ребёнок.       Хаширама на похоронах не присутствовал. Приняв смерть Комацу, он заперся в своей комнате на три дня. Тобирама, оправдывая его отсутствие на работе, сказал всем, что старая травма Хокаге дала о себе знать.       Комацу оставил рану в сердце Хаширамы после своей смерти. Он не мог простить ни себя, ни что-либо, связанное с ним. Его слова оказались пророческими. Если бы можно было повернуть время вспять, он бы не произнёс тех слов, лишь бы только наблюдать, как растёт Комацу. Он даже не знал, хватит ли у него смелости снова взглянуть на Коцуру.       

***

      Пока Хаширама затворничал, Тобирама исполнял его обязанности. Он понимал, что брату нужно время, чтобы успокоиться и залечить душевные раны, но Коноха не могла ждать так долго, а люди не могли понять, почему старые травмы Хокаге снова и снова дают о себе знать.       Когда это случилось в первый раз, они подумали, что ему действительно нужен отдых. Он каждый день занимался самыми разными делами, большими и маленькими, ради Конохи, и, безусловно, нуждался в нём. Но когда это случилось второй, третий раз, сердца людей дрогнули.       В последней атаке, хоть Хаширама и участвовал в битве, его действия были не столь доблестными, как прежде. Возможно, люди больше боялись кого-то вроде Мадары, способного напрямую управлять Девятихвостым — и это одна из причин, почему ему всё же удалось защитить себя от обвинения, несмотря на всеобщие сомнения.       На четвёртый день Тобирама увидел за своим столом стопку документов и план Экзамена на Чунина, ожидающий одобрения Хаширамы. Тобирама понял, что брат должен вернуться на свою должность, поэтому послал уведомление в резиденцию Учиха о своём визите. Рэйко, получив его, была весьма удивлена. Сам факт того, что Тобирама придёт лично, был достаточным, чтобы понять важность вопроса.       Получателем приглашения был не Хаширама, а Мадара.       

***

      — Так дальше продолжаться не может, — резко сказал Тобирама.       — Что ты имеешь в виду? — с недовольством спросил Мадара.       — Мой брат сидит дома. Как ты думаешь, кто за это ответственен? Это всё ты. Рокуги сделал это из-за своей безграничной преданности тебе. Из-за его нападения дети родились слабыми и недоношенными. Что ты можешь сказать в своё оправдание?       Мадара признавал свою ответственность за ситуацию с Рокуги, но разве он не пытался загладить свою вину? Разве он не пытался спасти Комацу? Мадара сжал кулаки, подавляя эмоции.       — Тобирама, ты не можешь смотреть на это только с одной стороны. Я совершил ошибки, но пытался искупить вину. Я изо всех сил старался, чтобы Комацу остался жив. Думаешь, только твой брат убит горем, а я делаю вид, будто ничего не произошло?       Тобирама, заметив перемену в выражении лица Мадары, усмехнулся и продолжил:       — Мадара, тебе больно? Больно терять ребёнка? Теперь ты знаешь, каково это — терять любимого человека. Уже больше пятнадцати лет я чувствую то же самое каждое мгновение, когда мой брат ушёл в клан Учиха и с тех пор так и не вернулся домой.       — Здесь тоже его семья, — резко ответил Мадара.       — Семья, в которой ребёнок умер младенцем.       — Тобирама, следи за словами! — взревел Мадара. — В конце концов, Комацу — твой племянник. Неужели ты совсем не переживаешь из-за его смерти?       — Мадара, ты знаешь, сколько дней я не видел брата? Три дня. Он три дня не выходил из дома. А ты? Чем ты занимался? — настаивал Тобирама.       Мадара, не в силах больше терпеть, встал.       — Что я делаю? Я же только вчера похоронил Комацу. Хаширама отказывается выходить из дома, но я нужен другим детям. Даже если ты презираешь меня, пожалуйста, остановись ради крови Хаширамы, текущей в их жилах!       Мадара вспомнил прошлую холодную ночь, когда он и ещё несколько человек опустили гробик Комацу — ребёнка без фамилии — в могилу и засыпали горкой земли. Он посмотрел на Тобираму покрасневшими глазами.       — Я дам тебе ещё один шанс. Скажи мне, зачем ты здесь?       — Мадара, оставь моего брата хоть ненадолго в покое, — спокойно сказал Тобирама. — Ты же знаешь, он сентиментальный человек. Когда Каварама и Итама умерли, он тоже долго грустил. В такие моменты он предпочитает побыть один в тишине. Твоя близость задушит его. Отпусти его и сам дай себе возможность вздохнуть спокойно.       Когда Мадара услышал его слова, ему показалось, будто ему на голову вылили ушат холодной воды. Если бы не тот факт, что Тобирама был братом Хаширамы… Мадара опрокинул стол между ними и, глядя на сидящего Тобираму сверху вниз, сказал:       — На этом разговор окончен. У тебя есть два варианта: уйти или уговорить Хашираму выйти из комнаты. Я уважаю тебя, потому что ты его брат и дорог ему. Надеюсь, он выйдет из комнаты не для того, чтобы услышать то, что ты говоришь сейчас.       Тобирама предвидел перемену в настроении Мадары. Он встал и встретился с ним взглядом.       — Даже если бы я этого не сказал, брат сказал бы тебе то же самое. Раз уж ты дошёл до такого, у меня нет причин быть с тобой вежливым, — он повернулся и вышел за дверь гостиной. — Я пойду к брату. Он сам тебе всё скажет, когда выйдет.       Мадара сжал кулаки. Он не знал, кто вселил в Тобираму такую ​​уверенность, но теперь, когда тот собирался встретиться с Хаширамой, Мадаре придётся слушать их разговор.       Они быстро добрались до заднего двора и увидели Мизуки с заплаканными глазами, стоящую на коленях перед комнатой Хаширамы.       — Хаширама-сама, пожалуйста, откройте дверь и поешьте, — просила она.       Тобирама повернулся, сердито посмотрел на Мадару и сказал ей:       — Будь добра, отойди, дай мне поговорить с братом.       Мизуки кивнула и отошла от двери. Тобирама снова взглянул на Мадару.       — Тебе правда нужно здесь оставаться? — Тот промолчал, и Тобирама тихо продолжил: — Я уже достаточно сказал. Если хочешь выразить свои глубокие чувства, выбери другое время!       Мадара поднял взгляд и злобно посмотрел на Тобираму, но тот просто проигнорировал его. В конце концов он отступил на несколько метров, подумав о чувствах Хаширамы, и только тогда Тобирама произнёс:       — Брат, это я, Тобирама.       Хаширама не ответил, поэтому тот продолжил:       — Брат, ты должен знать, зачем я пришёл, поэтому я не уйду только потому, что ты мне не отвечаешь. — Так и не получив ответа, он прибавил: — Какое бы решение ты ни принял, я поддержу тебя, и Сенджу тоже. Так что просто прими решение, а я сделаю всё, что в моих силах, чтобы сделать для тебя всё остальное.       Мадара нервничал. Если раньше он надеялся, что Хаширама издаст хоть звук, то сейчас наоборот — что тот ни за что не ответит.       — …Тобирама, это моё личное дело, — раздался из комнаты хриплый голос Хаширамы.       — Но твои дела — это дела Конохи. Ты нужен Конохе, брат. Если что-то мешает развитию деревни, то будет правильно решить этот вопрос. Как только ты решил пожертвовать собой ради Конохи, каждое твоё решение было связано с этим. А теперь ты забросил её на три дня.       — Тобирама… Я понимаю. Ты можешь возвращаться.       — Брат, для меня редкая честь быть здесь. Не пригласишь ли ты меня на чашечку чая? — без обиняков предложил Тобирама.       В комнате снова повисла тишина. Мадара думал, что Хаширама не ответит, но тут дверь открылась, и Тобирама встал и вошёл внутрь.       Увидев Хашираму, Тобирама внутренне нахмурился. Его брат не отдыхал как следует последние три дня, а его глаза покраснели от слёз; как бы он ни пытался это скрыть, это было невозможно. Тобирама сел напротив него, немного помолчал и сказал:       — Я знаю, что ты очень опечален, но дела Конохи нельзя откладывать.       — Ты прав, проблема во мне, — Хаширама слабо улыбнулся. — Я вернусь завтра, так что не волнуйся.       Тобирама взглянул на его улыбку, наклонился вперёд и серьёзно произнёс:       — Брат, то, что я только что сказал, было не только для того, чтобы разозлить Мадару. Мы с кланом на самом деле сдержим это обещание.       — Знаю… но это моё личное дело. С того момента, как я вышел замуж и вошёл в эту семью, я знал, что больше никогда не вернусь к Сенджу…       — Брат! Что ты говоришь?! Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что не можешь вернуться?! — строго сказал Тобирама. — Как ты можешь так думать? Неужели кровные узы между нами могут быть разорваны из-за какого-то клана Учиха?!       — Не волнуйся так… — вздохнул Хаширама.       В этот момент в дверь постучали, и вошёл Мадара, принеся чайный сервиз и кипяток. Он расставил всё на столе и приготовился разливать чай.       — Не утруждай себя этим, — сказал Тобирама.       — Вы просто болтайте, не обращайте на меня внимания.       — Мы разговариваем как два брата, и твоё присутствие здесь лишнее, — Тобирама уже готов был взорваться.       Мадара приподнял бровь и только собрался возразить, как Хаширама прервал их:       — Ладно, хватит спорить. Тобирама, ты иди. Я сам поговорю с Мадарой кое о чём.       Мадара опешил:       — О чём ты хочешь поговоришь?       — Брат, мне ещё так много нужно сказать…       Хаширама снова прервал Тобираму:       — Нам нужно многое обсудить, и у нас будет ещё достаточно времени для разговоров. Тобирама, тебе пора возвращаться.       Не сумев уговорить Хашираму, тот лишь бросил на Мадару недовольный взгляд, прежде чем встать и уйти.       После ухода Тобирамы Хаширама не сразу начал разговор с Мадарой. Он встал, подошёл к окну, раздвинул шторы и распахнул его.       Комната, в которой уже три дня не проветривали, наконец начала дышать. Застоявшийся воздух сменился свежим, прохладным ветерком. Мадара, не зная, что Хаширама хочет сказать, чувствовал некоторое беспокойство и пытался успокоиться, перебирая чайный сервиз. Наконец, Хаширама сел напротив него. Поглощённый подготовкой к похоронам Комацу, он совсем забросил себя — на его подбородке начала пробиваться щетина.       — Хаширама, выпей чаю.       Мадара налил ему чашку, и тот не отказался. Последние дни он ел и пил очень мало, и чай увлажнил его губы и смочил горло, что было хорошо для предстоящего разговора. Хаширама прочистил горло и спросил:       — Ты слышал, что мне сказал Тобирама?       — Я слышал часть, но мне бы хотелось услышать, что ты решил, подробнее.       Хаширама был несколько удивлён словами Мадары. Тот отчаянно пытался избежать слова «расставание» при их общении, хотя их отношения едва держались на плаву. Мадара изо всех сил старался избежать этого, но лишь раз за разом создавал всё более глубокие трещины в их отношениях. Теперь они зижделись на детях, безумии Мадары и частичных уступках Хаширамы. Причин, по которым их отношения ещё существовали, было много, но ни одна из них не имела никакого отношения к любви.       Вот корень сумасшествия Мадары — он не мог добиться любви Хаширамы.       Хаширама помолчал, собираясь с мыслями, и сказал:       — Я хочу уйти отсюда.       — Абсолютно невозможно, — Мадара тут же отверг эту идею, не сводя глаз с Хаширамы.       — Дай мне закончить.       — Я могу выслушать, но я категорически не соглашусь, — решительно заявил Мадара.       — Комацу мёртв… но он не ушёл. Он остаётся в моих снах. Я смотрю на него, и он появляется там снова… снова… снова! — Хаширама закрыл лицо руками, сбивчиво пересказывая свои сны дрожащим голосом: — В моих руках он теряет тепло своего тела… Я просыпаюсь в испуге, снова и снова спрашивая себя: почему это произошло? С того момента, как Комацу умер… Я думал об этом. Мадара, а ты думал?       Хаширама сквозь пальцы ладоней смотрел на Мадару. От его слов сердце того болезненно сжалось.       — Хаширама, не зацикливайся на этом… Комацу похоронен; он вернулся к богам. Я был внимателен к твоим чувствам, поэтому не взял тебя с собой. Может, ты сейчас хочешь пойти со мной посмотреть на надгробие? — сухо спросил Мадара, прекрасно понимая, что такую ​​боль невозможно забыть сразу, но… неужели Хаширама собирался оставить его по этой причине?       — Я не могу отпустить, не могу, — в голосе Хаширамы слышалась нотка разочарования. — Я пытался… я действительно пытался. Я ходил к Коцуру. Он выглядит точь-в-точь как Комацу… они так похожи.       Всякий раз, когда он видел это лицо, Хаширама вспоминал тот момент, когда ручки Комацу постепенно теряли тепло и коченели. Он стоял на коленях перед колыбелью Коцуру и плакал, охваченный горем, жалея о тех сказанных словах.       — Хаширама… Коцуру будет жить в том числе за Комацу, — Мадара встал и обнял его, прижавшись щекой к его плечу и погладив по голове. — Коцуру вырастет здоровым… Болезнь излечена. Каори сказала, что она позади, не о чем беспокоиться. У тебя ещё есть Харуки… Харуки хороший мальчик, он тебя очень любит, он будет ползать к тебе, трогать тебя своими маленькими ручками… Хаширама, всё в порядке, все пройдёт.       Хаширама невольно закрыл глаза в его тёплых объятиях и горько улыбнулся.       — Мадара, ты обманываешь себя. Комацу мёртв… Это наш родительский грех. Разве можно обманывать себя? По крайней мере, я не могу… — Он осторожно оттолкнул Мадару. — Я больше не хочу всего этого. Мадара… отпусти меня, я не могу больше, — Хаширама закрыл лицо руками, плача. — Если бы я не был с тобой, эти дети вообще бы не родились! Я подвёл твоего отца, а теперь подвёл наших детей… Мадара, с меня хватит! Хватит с меня!       У Мадары от его крика встал ком в горле. Он крепко обнял Хашираму, словно заточив его в кольцо своих рук, и дышал ему в ухо и шею; только так он мог быть уверен, что не поступит импульсивно и не причинит ему боль. Хаширама, пребывая в оцепении, позволил Мадаре обнять себя. Ему хотелось отстраниться от него, но в этот уязвимый момент он не мог отказаться от тёплых объятий. Мадара, проглотив горечь, прошептал ему на ухо:       — Хаширама, ты не можешь от всего отказаться… Так не может быть. Ты нужен Коцуру и Харуки… Ты не можешь просто так их бросить, — дрожащим от накатывающих слёз голосом сказал он.       — Мадара, я едва могу защитить себя… — безучастно произнёс Хаширама.       — Это пройдёт, всё пройдёт.       Мадара ещё крепче обнял Хашираму, желая слиться с ним воедино — только так он больше никогда не сможет от него отдалиться. Он уткнулся лицом ему в шею, целуя его и согревая прохладное тело. Хаширама закрыл глаза, поджав губы, словно терпел при этом невыносимые страдания. Такое отношение леденило душу Мадары, но он только вздохнул и поцеловал его ещё страстнее.       — Поверь мне, Хаширама… поверь мне.       Сознание же Хаширамы блуждало где-то не здесь. Пока в нём оставалась хоть капля рассудка, он не мог забыть душераздирающий момент смерти своего ребёнка. Его плотно сжатые губы казались высеченными изо льда и снега. Мадара погладил его по щеке дрожащими пальцами.       — Хаширама, что мне делать? Ты можешь мне сказать?       — Давай… разойдёмся.       — Так в итоге всё, чего ты хотел — это бросить меня, оставить меня совсем одного! — отчаянно воскликнул Мадара. Нежность, испытанная им всего мгновение назад, казалась уже иллюзией. Он с силой сжал подбородок Хаширамы, глядя на ненавистную холодность и уныние на этом лице, которое он так сильно любил. — Хаширама, ты думаешь, что это так легко? Оставить меня, забыть Комацу, оставить меня со всей болью! — Мадара укусил его в губы, ощутив сладковато-металлический вкус и, проведя языком по ним, увидел, как губы Хаширамы окрасились кровью. — Хаширама… даже если я попаду в ад, я никогда тебя не отпущу.       Мадара разорвал его кимоно. Бровь Хаширамы слегка дёрнулась, но он быстро успокоился, превратившись в бесчувственную куклу, и жестокость, причинённая его телу, будто прошла сквозь него.       Такое отношение лишь ещё больше расшатывало и без того напряжённые нервы Мадары. Его воспоминания вернулись в тот день, когда он пришёл к Хашираме узнать, чьего ребёнка он носит. Тогда он вынудил его, боящегося, что их обнаружит отец, возлечь с ним. Даже если бы он отдал всё, он не смог бы занять в сердце Хаширамы такое же место, как отец.       Это реальность, жестокая реальность, а он, как дурак, гонится за тем, чего ему никогда не достичь. От этого в его сердце таилась обида.       Мадара спустился к его груди, покусывая и посасывая левый сосок. Его руки тем временем нырнули к паху Хаширамы, играя с его мошонкой и анусом. Член, не тронутый холодом души Хаширамы, стоял прямо; его влажный кончик блестел от предэякулята. Мадара погладил головку большим пальцем и посмотрел на Хашираму, наблюдая, как тот кусает губу, чтобы сдержать реакцию тела, и как румянец страсти загорается на его бледном лице.       Стоит ли ему печалиться из-за поведения Хаширамы? Мадара усмехнулся про себя, но сердце слегка защемило — он знал, что это никогда не изменится. Хаширама относился к их отношениям с холодным безразличием, но была ли эта сдержанность лишь показной?       Нет, это чтобы отец видел это на том свете.       Мадара опустился на колени между ног Хаширамы и потёрся своим вставшим членом о возбуждённый член Хаширамы; оба они не сдержали стонов.       — Хаширама, ты хочешь меня бросить? Но к кому ещё, кроме меня, ты можешь пойти? — Мадара больше не сдерживал гнев. — Твой отец оставил тебе слишком много, включая это тело, которое больше не может без мужчины.       Хаширама вспыхнул и, наконец, отреагировал, ударив Мадару. Но тот крепко прижал его к себе, взяв за член и поглаживая его.       — Не… оскорбляй отца, — едва выговорил из-за возбуждения Хаширама и сплюнул кровавую слюну ему в лицо. Мадара вытер её, смешал со смазкой из члена Хаширамы и ввёл смазанные пальцы в его анус.       — Да, отец, конечно… всё об отце, всё для него. Ты бы сделал всё ради отца, Хаширама, — Мадара чувствовал себя разделённым на две половины: одна была всё ещё убита горем, а вторая — полна ярости. — Ты мучаешь меня, а теперь вовсе хочешь бросить, Хаширама… нет, так просто не будет.       Он начал трахать его пальцами, и удовольствие, испытываемое при этом Хаширамой, мешалось с гневом. Он инстинктивно сжимался изнутри, но глаза его были полны ярости, когда он смотрел на Мадару. В Мадаре боролись любовь и ненависть, в то время как в Хашираме — ненависть и похоть.       Мадара использовал все возможные уловки, ловко шевеля в Хашираме пальцами, заставляя его дрожать от желания. Наконец, взглянув на раскрытый, сокращающийся анус, жаждущий втянуть в себя его член, он толкнулся им внутрь.       Глаза Хаширамы были широко раскрыты, но их взгляд — расфокусирован. Его тело дрожало от всепоглощающего экстаза; будь у него ещё хоть какой-то рассудок, он бы устыдился, но желание, которое разжёг в нём Мадара, было подобно огню; он был бессилен противиться происходящему.       Как и сказал Мадара, этим телом управляло желание.

***

      Интимная близость завершилась освобождением от него. Мадара, тяжело дыша, смотрел на следы страсти, оставленные ими в комнате и на теле Хаширамы, и рухнул на постель, так и оставшись лежать обнажённым. Когда жар тела спал, ветерок из окна охладил вспотевшее тело Мадары; он встал и закрыл окно.       Хаширама смотрел в потолок, и было непонятно, о чём он думал. Мадаре следовало бы что-то сказать, но он был измотан, поэтому он просто вытер их тела полотенцем и оделся. Когда он хотел помочь одеться и Хашираме, тот яростно отпихнул его.       — Для этого ты мне не нужен. Я сам справлюсь.       Мадара пристально смотрел на Хашираму, и его чёрные глаза в сумраке казались ещё более жуткими.       — У меня есть руки и ноги, — сказал Хаширама. — Так что убирайся отсюда.       — А что насчёт того, о чём мы говорили?       — …Посмотрим, — уклончиво ответил Хаширама.       Мадара продолжал сверлить его взглядом, а затем накинул ему на плечи своё хаори.       — Не простудись, — сказав это, Мадара последовал желанию Хаширамы и ушёл.       Только услышав его удаляющиеся шаги, Хаширама наконец успокоился. Он подошёл к небольшому шкафчику, открыл его, и внутри обнаружились курильница и коробка с благовониями. Хаширама зажёг их, и комната быстро наполнилась насыщенным, приторно-сладким ароматом, похожим на запах переспелых фруктов перед тем, как они начнут гнить. Хаширама вдохнул его, наклонился и вставил пальцы в скользкий проход, выковыривая из него семя. Пальцы задевали его чувствительное место, и его член от этого привстал.       Он тупо смотрел перед собой и продолжал удовлетворять себя, даже когда всё семя Мадары вышло из него. Только кончив, Хаширама рухнул на татами, тяжело дыша, и почувствовал пробирающий до костей холод. Оставалось лишь плотнее закутаться в хаори и ждать, пока благовония догорят и к нему вернутся чувства.       Возвращение рассудка вызвало у него чувство стыда. Хаширама, дрожа, встал и оделся трясущимися руками.       — Мизуки… — устало позвал он.       Услышав его, та вошла к нему, втайне удивлённая ​​происходящим в комнате.       — Хаширама-сама, вы в порядке? — осторожно спросила она.       — Убери комнату.       Хаширама откинулся на подушки с удручённым лицом. Ему больше не было нужды стыдиться; Мизуки уже столько раз убирала его комнату после такого…. Та молча взяла чистящие средства, опустилась на татами и старательно вытерла пятна. Задержавшись взглядом на курильнице и почуяв в воздухе стойкий сладкий аромат, она спросила:       — Хаширама-сама, что это за запах? Довольно приятно пахнет…       — Мизуки, есть вещи, о которых тебе не следует знать.       Изумлённая ответом, та закусила губу.       — Хаширама-сама, пожалуйста, не делайте глупостей.       — Не буду.       Мизуки подползла на коленях к его постели.       — Хаширама-сама, если вы несчастны, не усложняйте себе жизнь ещё больше. Посмотрите на свои руки… — Она протянула руку и взяла его за пальцы. — У вас такие холодные руки… и вы так легко одеты… пожалуйста, не делайте себе хуже, — она захлебнулась подступающими рыданиями.       — Поговорим об этом позже. Уберись в комнате и дай мне немного тишины и покоя.       — Хаширама-сама! — Мизуки встала, и по её лицу ручьями потекли слёзы.       Хаширама посмотрел на неё, вытер их и сказал:       — Не плачь, иначе Кагуя узнает. Это моё личное дело, и никто из вас не сможет решить его за меня.       Мизуки и представить себе не могла, что Хаширама скажет такое. Она отступила назад и закрыла лицо руками. Горевала ли она о себе? Нет, она горевала только о своём господине.         Убравшись в комнате, Мизуки по просьбе Хаширамы ушла. Её глаза от слёз покраснели и опухли, и, чтобы не попасться на глаза Мадаре и Кагуе, она спряталась в своей комнате. У них с Рэйко были семьи, но, в отличие от других слуг, их купили во время войны. По чистой случайности они встретили такого доброго хозяина, разорвали свои рабские контракты и получили хорошие семьи, о которых раньше и мечтать не смели. Как и Рэйко, несмотря на то, что у неё был дом, куда она могла уходить, она проводила много времени в особняке Учиха.       Спрятавшись в своей комнате, Мизуки, наконец смогла прокричаться в подушку. Она не знала, что делать. Хаширама ведь был Хокаге, но почему он настолько ранен и сломлен? Как ей спасти своего господина? Мизуки была беспомощна в этом, потому что Хаширама сказал, что это его личное дело.       Она плакала, и в это время дверь комнаты бесшумно открылась, и вошла Рэйко. При виде плачущей Мизуки она смутилась.       — Что случилось?       Мизуки резко подняла голову.       — Зачем ты пришла в мою комнату?       — Я заметила, что ты плохо себя чувствуешь, поэтому пришла проведать, — спокойно ответила Рэйко.       Мизуки вытерла слёзы.       — Это моё личное дело… пожалуйста, не лезь в него.       — О каких личных делах мы, слуги, можем плакать? Нашим делам никогда не превзойти дела наших хозяев. Думаешь, я поверю в это?       — Мне не о чем с тобой говорить, — всхлипнула Мизуки. — У меня нет ничего, что тебе нужно было бы знать.       — Мы вместе пришли в дом Учиха, зачем же быть такой формальной? — Рэйко с жалостью посмотрела на неё. — Ради нашего сестринства я дам тебе совет. Ты не можешь беспокоиться о делах Хаширамы-сама, но… ты не бессильна полностью и можешь кое-что сделать. Не спускай глаз с Хаширамы-сама. Когда он соберётся сделать что-нибудь глупое, скажи об этом тому, кто, по твоему мнению, с большей вероятностью сможет его остановить.       — Ты… — Мизуки удивлённо посмотрела на Рэйко. — Что ты имеешь в виду?       — Я ничего не говорила.       Рэйко развернулась и вышла за дверь тихо, как и пришла. Закрыв за собой дверь, она сняла маску безразличия и вспомнила своё первое появление в семье Учиха. В то время Таджима-сама был ещё здоров, и благоприятная атмосфера того дома помогла ей и Мизуки быстро освоиться. Они прижились в этой семье — девочки-сироты, потерянные в этом мире, и пережили в ней много особенных моментов.       Она вспомнила Цукими — человека, которым она когда-то восхищалась больше всего, который знал этот дом вдоль и поперёк и даже мог влиять на его хозяина.       Рэйко закусила губу и быстро ушла вперёд по коридору. Она знала, что не стоит зацикливаться на прошлом; всегда нужно смотреть вперёд. И это была вся помощь, которую она могла предложить Мизуки.       

***

      Как и желал Тобирама, Хаширама вышел из затворничества и вернулся к работе. Он всё ещё оставался Хокаге, которому все доверяли, и его прямая спина несла бремя будущего Конохи. Сплетни, вспыхнувшие из-за рецидивов его старых травм, были усмирены. Однако Тобирама заботился о своём брате ещё больше, чем прежде. Никто не знал его лучше, чем он; никто не смог бы так заботиться о своём ушедшем больше пятнадцати лет назад в другую семью брате, и он никогда не переставал желать вернуть его обратно.       Тобирама никогда не откажется от этой возможности — он хорошо знал, что смерть Комацу создала непоправимый разрыв между Мадарой и Хаширамой.       — Тобирама, — позвал его брат. Тобирама, погружённый в свои мысли, очнулся и увидел, что Хаширама пристально смотрит на него. — Почему ты так на меня смотришь?       Тобирама прочистил горло и, не выдавая своих истинных мыслей, ответил:       — Ты выглядишь не очень. Разве ты не отдыхал последние дни? Я ведь следил, во сколько ты уходишь с работы. Или ты прокрадывался сюда, пока я не видел?       Хаширама усмехнулся на агрессивный ответ Тобирамы и поднял руку в защитном жесте:       — Ничего подобного. Просто слишком холодно ночами, и я не могу нормально спать.       — Учиха даже угля для камина не может себе позволить, что ли? Если так, то тебе лучше вернуться к Сенджу! — прямо сказал Тобирама.       — Ну что опять за разговоры… — Хаширама потёр виски.       — Если тебе стыдно сказать это, я скажу за тебя.       Хаширама поднял руки в знак капитуляции:       — Я тебя боюсь. Я лучше закажу снотворное у Каори.       — Что это за метод заснуть, приняв лекарство! Тогда не медли, собирай вещи и иди к ней сейчас.       Таким образом, Тобирама хитро вынудил Хашираму покончить на сегодня с делами. Зная, что Тобирама обязательно спросит у Каори, приходил ли он к ней, он не счёл нужным лгать и отправился в больницу.       — Выпиши мне снотворное, — равнодушно сказал Хаширама.       Видя безразличное выражение его лица, Каори долго колебалась, прежде чем наконец сказать:       — Я уже сожалею о том, что дала вам благовония. Верните мне их немедленно.       Хаширама улыбнулся:       — Думаешь, они на меня как-то влияют?       — Я просто подумала, что да, они могут повлиять на ваше здоровье… Глава клана, верните их мне, я найду что-нибудь получше, — Каори смягчила тон, но Хаширама остался невозмутим:       — Если будут какие-то побочные эффекты, я приду к тебе.       Каори знала, что Хаширама добровольно не отдаст их, и выписала два рецепта.       — Один для детоксикации от благовоний, а другой — для снотворного. Умоляю вас, Хаширама-сама, вы должны принимать оба снадобья.       Хаширама кивнул, не став противиться Каори.       

***

      Тем же вечером он снова зажёг в комнате то сладкое благовоние — теперь он зажигал его каждый вечер, веля Мизуки уйти, и наслаждался его ароматом, подобным дыханию середины лета, в одиночестве.       Сегодняшний день был немного не таким, как обычно — он хотел напиться и попросил Мизуки принести кувшин сакэ.       Аромат благовоний, смешиваясь с алкоголем, затуманил сознание Хаширамы. Только в такие моменты он мог забыть всё, что произошло; мог забыть о потере ребёнка, о тяжёлой жизни с Мадарой и об утомительной реальности, плывя в мирё грёз и мечтаний. Во снах к нему никто больше не приходил, даже Таджима — да и как он вообще сможет встретиться с ним?       Оставалась лишь пустота, но сейчас она была для него своего рода утешением в его одиночестве. Он предпочитал барахтаться в этой пустоте, чем столкнуться с удушающей реальностью.       Хаширама рухнул на татами, уставившись в потолок, который начал плыть в его глазах. Его сознание угасало, действие алкоголя постепенно ослабевало, а тело быстро остывало.       Хаширама инстинктивно обнял себя. Становилось всё холоднее, и сакэ, которое должно было согревать, было словно яд, утоляющий жажду, но не приносивший никакого утешения.       В этот самый момент появился незваный гость.       Мадара, казалось, решил перестать себя сдерживать. Раньше он осторожно обращался с Хаширамой, опасаясь разгневать, но то, что произошло в тот день, убедило его, что ни компромиссы, ни отступления, ни сдержанность не помогут заставить его открыться ему. Хаширама, заявивший о желании расстаться, был словно твёрдый лёд, который никогда не нагреется.       Есть только один способ заполучить Хашираму — сказать ему: «Ты будешь гнить вместе со мной в этом аду».       Мадара закрыл за собой дверь. Из-за мороза шторы были закрыты, так что лунный свет не проникал внутрь. В комнате мерцал лишь огонёк свечи.       Хаширама, сжимая в руке кувшин сакэ, мечтательно смотрел на неё, будто её дрожащее пламя хранило невидимое для остальных сокровище. Он рыгнул, и пустой кувшин выкатился из его рук на татами. Появление Мадары осталось им незамеченным. Он, должно быть, видел его, но оставался невозмутимым, обращаясь с ним так, словно тот не существовал.       — Я смотрю, ты много выпил, — нарушил молчание между ними Мадара.       Хаширама просто молча закрыл глаза и закинул ноги на столик. Благовония уже догорели. Несмотря на кажущуюся беззаботность, на румяном от выпивки лице Хаширамы отражалась неизъяснимая тоска. Мадара нахмурился, подошёл к нему и заключил его в кольцо своих рук, вдыхая исходящий от него запах алкоголя.       — Хаширама, ты не хочешь поговорить со мной? — тихо спросил он.       Тот лишь изогнул уголки губ в улыбке, в которой виделись одновременно самоуничижение и сарказм.       — Ты пришёл выпить со мной?       — Мне неинтересно пить, — холодно сказал Мадара. — Мне всегда был интересен ты.       Хаширама, одурманенный и пьяный, усмехнулся. Мадара не смог сдержать желания и поцеловал его, взявшись за его подбородок.       Для Хаширамы в этот момент не имело значения, Мадара это или нет. Мягкие губы коснулись его губ, проворный язык скользил по его рту, переплетаясь с его собственным. Это был простой обмен слюной, но их соприкосновение придавало ему эротичность. Понимал ли Хаширама, кого целует? Возможно, да, возможно, нет. Хаширама знал лишь, что во рту у него пересохло от алкоголя, и даже проявил инициативу, обняв Мадару за шею.       Тот был слегка опьянён мягкостью его губ. Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. Он чувствовал желание Хаширамы, пусть и вызванное опьянением, но поскольку это ощущение было таким прекрасным, Мадаре это было очень дорого.       Их тела переплелись. Затуманенные, пьяные глаза Хаширамы смотрели в глаза Мадары, и тот тоже смотрел на него. Его взгляд задержался на бровях, носу и губах Хаширамы, впитывая вид того, что он любил, а Хаширама, глядя в его глаза, будто вернулся в то время, когда Таджима был ещё жив, и они часто смотрели на него так. Мадара ничего не сказал, лишь опустил голову и слегка коснулся носа Хаширамы своим. В этот момент ему не было дела до того, кого видит перед собой Хаширама.       Рука Мадары ослабила его пояс, скользнув под одежду и лаская его гладкий, упругий живот. Хаширама инстинктивно напряг пресс от ощущения слегка прохладных, шершавых подушечек пальцев. Мадара раскрыл его одежды и начал целовать и облизывать его грудь, посасывая его торчащие соски, сверкающие от его слюны коралловыми бусинами. Щёки Хаширамы вспыхнули ещё сильнее, губы слегка приоткрылись, а глаза, наоборот, прикрыли веки.       — Хаширама, тебе нравится? Куда ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — хриплым голосом прошептал Мадара ему на ухо.       Он укусил прядь его волос, вдыхая их лёгкий аромат — часть его любимого запаха Хаширамы. Тот нащупал рукой воротник Мадары, потянул его вниз, и их губы снова встретились. Мадара посасывал губы Хаширамы, пока они слегка не припухли. Они целовались, и их возбуждённые члены тёрлись друг о друга через плотные слои одежды.       Мадара спустил штаны Хаширамы и раздвинул его ноги. Тот нахмурился и встревожился, пытаясь выбраться из его объятий, но Мадара снова нежно поцеловал его, а пальцами, влажными от их смазки, добрался до его пока ещё совсем тугой дырочки. Он кружил вокруг неё и медленно раскрывал, ощупывая изнутри узкий, горячий проход. От этого ощущения Хаширама стал покачивать бёдрами, словно кокетливо сопротивляясь. Мадара дразняще прижался влажной головкой к его анусу и, достаточно растянув его, медленно вошёл.       Они одновременно издали стон, похожий на вздох. Мадара осторожно, в отличие от своих обычных размашистых, сильных толчков, двигался вперёд и назад, наслаждаясь ощущением, как его член явственно чувствует каждый дюйм тугой, горячей плоти, обволакивающей его, и с каждым движением принимающей его всё глубже.       Неторопливые движения разожгли аппетит Хаширамы. Он начал подмахивать ему навстречу и невольно попросил, как раньше просил Таджиму:       — Сильнее, не так медленно… быстрее, быстрее…       Его чувствительное тело источало соки от невыносимого наслаждения. Снова и снова Мадара вонзался в него, проезжаясь по его чувствительным местам. После того, как Мадара излился, Хаширама обхватил его и невнятно простонал ему на ухо:       — Ещё… ах, мало…       Его анус сжался, сдавливая член Мадары, постепенно опадающий внутри, но, услышав такое, тот был не настолько глуп, чтобы отказаться от такого приглашения. Мадара заставил его встать на четвереньки, и в такой позе хорошо был виден слегка вывернутый краями анус Хаширамы, из которого вытекало семя. От одного взгляда на этот развратный вид желание Мадары быстро вернулось, и он вновь вонзился в тело Хаширамы. Тот застонал и сжался изнутри.       — А… ах…! — Каждый толчок сопровождал стон, от которого можно было бы покраснеть от смущения, но Хаширама совершенно ничего не замечал, погружённый исключительно в похоть.       Пламя свечи задрожало и напоследок сверкнуло, погрузив комнату во тьму, в которой раздавались развратные влажные шлёпающие звуки совокупления. Хаширама прижимался к Мадаре, словно к тому, другому человеку из своих воспоминаний; тепло и мускусный аромат успокаивали его затуманенный разум. Закончив, Мадара прижал его к себе, не намереваясь больше продолжать. Он вдыхал аромат волос Хаширамы, целовал его мочку уха, пока не услышал, как тот пробормотал:       — Таджима… щекотно…       Страстный пыл Мадары был встречен таким ушатом ледяной воды, что мгновенно вывело его из полузабытья. Тёплое тело всё ещё лежало в его объятиях, но его собственное сердце внезапно похолодело. Он смотрел на Хашираму, закрывшего глаза, и улыбка на его губах казалась насмешкой.       Мадара издал холодный смешок и яростно встряхнул Хашираму, вытаскивая его из сна. Хаширама пришёл в себя и удивлённо посмотрел на Мадару. Тот улыбнулся:       — Кого ты только что звал? Я плохо расслышал.       Хаширама побледнел, поджал губы и промолчал. Мадара не испытал от этого никакого удовлетворения. После высвобождения желания без поддержки любви в нём осталась лишь тоска. Он тоже больше ничего не сказал, привёл Хашираму в порядок, заправил ему постель, а затем оделся и ушёл.       После ухода Мадары в комнате стало ещё холоднее. Хаширама зажёг благовония, затем опустился на колени, извиваясь всем телом и с трудом вводя пальцы в анус. Вытекающая сперма стекала по его ногам, являя крайне развратное зрелище. Хаширама вытер её и отбросил полотенце в сторону, а после завернулся в одеяло и постепенно погрузился в сон, вдыхая аромат благовоний.       

***

      Кагуя любовался закатным временем в Конохе. Когда солнце садилось, его золотистое сияние освещало всю деревню, придавая отстроенным домам необыкновенную красоту, словно они были позолочены.       С помощью ниндзюцу Коноха уже на две трети восстановила свой прежний облик за два месяца, прошедших с нападения. Оставшаяся треть была перепланирована и изменена в соответствии с потребностями деревни — так Коноха сможет достичь ещё больших высот.       Хоть Кагуя и был сыном предыдущего главы клана, ему всё равно требовалось накопить заслуги для получения более высокого ранга, однако, воспользовавшись нехваткой рабочей силы во время восстановления Конохи, Изуна в порядке исключения назначил его командиром отряда.       Он начал водить свою команду в разные места для выполнения заданий, каждое из которых длилось от трёх до пяти дней. На этот раз он вернулся через пять. К тому времени, как он добрался до деревни, солнце уже садилось. Он постоял немного на скале, любуясь видом, а затем зашёл в уличную закусочную поесть. Кагуя отодвинул занавеску, вошёл внутрь и неожиданно увидел, как Каори Сенджу ест там рамен.       — Каори-сан, что вы здесь делаете? Разве вы не готовите для своего ребёнка? — Кагуя поприветствовал её и сел рядом с ней.       — Дома и сами о себе позаботятся. Я не могу каждый день приходить с работы и после этого ещё им готовить, — проворчала Каори.       Рядом с ней стояла чашка сакэ. Будучи ирьёнином, она обычно не пила, чтобы оставаться трезвой, но на этот раз она ела и пила в раменной, что говорило о её очень плохом настроении. Понявший это Кагуя больше не задавал вопросов и завёл непринуждённую болтовню:       — Тогда можете попросить своего зятя готовить.       — Поручить это ему? Забудь, уж лучше я сама, — Каори усмехнулась и подлила себе ещё сакэ. — Ты только что вернулся? Кажется, я давно тебя не видела.       — Да, раз деревня восстановлена, нам, естественно, приходится бегать по заданиям, — сказал Кагуя и похлопал себя кулаком по груди. — Каори-сан, пациентов в последнее время, кажется, стало меньше?       — Как же — разве ты не знаешь, что зимой легче заболеть? Каждый день дети и взрослые приходят ко мне, а некоторые даже не заботятся о собственном здоровье! — с некоторым возмущением сказала она.       Кагуя навострил уши.       — Кто не дорожит своим здоровьем и злит Каори-сан? Я пойду и преподам им урок!       — Кто же ещё… — начала было она, но вдруг вспомнила, что разговаривает с Кагуей, и закончила: — Ладно, не будем об этом.       Кагуя понял, что она избегает этой темы, но, уважая желание Каори, не стал заострять на этом внимание. После того, как принесли рамен, они поели, вышли из заведения и распрощались.       К тому времени, как Кагуя добрался домой, уже почти наступила ночь. Дул пронизывающий ветер, и он подумал о том, что подходит к концу ещё один год.       Когда он постучал в дверь Хаширамы, ему открыл Мадара с бесстрастным лицом. Он посмотрел на него сверху вниз и отступил в сторону.       — Хаширама, Кагуя вернулся.       Тот не ожидал, что Мадара окажется здесь. Хоть он и научился не показывать отвращения при его виде, он сжал кулаки. Войдя, он увидел, что дверь в сад и окна были закрыты, а в комнате стоял запах алкоголя — Хаширама явно пил. Кагуя посмотрел на Мадару, который всё ещё был здесь.       — Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Тебе обязательно слушать, как я разговариваю с матерью?       Хаширама уже был слегка пьян, но при виде Кагуи отставил чашу с вином, которую собирался выпить, и улыбнулся:       — Кагуя, ты вернулся…       Его улыбка была такой же, как обычно, но Кагуя почему-то почувствовал себя немного неловко.       — Мама, мы так давно не виделись, нам нужно поговорить, верно?       Он неосознанно использовал шаловливый тон, и Хаширама не мог не выполнить его просьбу.       — Да, я хочу поговорить с Кагуей.       — Тогда я больше не буду вас беспокоить, — заявил Мадара и ушёл.       — Мама, пойдём прогуляемся в сад. В комнате так душно.       Он протянул ему руку, и Хаширама опёрся на неё, чтобы встать.       В саду было не так ветрено, как снаружи, благодаря стене, но из-за пруда было немного прохладно. Кагуя взглянул на хаори Хаширамы и спросил:       — Мама, тебе холодно?       — Как я могу замёрзнуть? — ответил Хаширама, но в лунном свете Кагуя увидел, что его лицо было странного оттенка. Ранее в комнате свет свечи отбрасывал на его кожу тёплое, мягкое свечение, поэтому Кагуя этого не заметил; теперь же лунный свет придал ей слегка синеватый оттенок. Кагуя крепче сжал его руку.       — Мама, ты, должно быть, плохо заботилась о себе в последнее время. Почему ты выглядишь так нехорошо?       Хаширама был немного удивлён. Он помолчал, а затем похлопал Кагую по руке, чтобы успокоить его.       — Нет, просто слишком холодно.       — Мне тоже холодно, но я выгляжу лучше, чем ты.       — Это потому, что ты ещё молод, Кагуя. Ты, конечно же, не знаешь, но с возрастом цвет лица у людей всегда становится хуже.       — Чепуха, ты выглядел одинаково с тех пор, как я был ребёнком, и совсем не изменился.       — Я просто плохо сплю и принимаю снадобья, чтобы облегчить состояние.       Кагуя нахмурился, вспомнив жалобы Каори, и почувствовал неладное. Хаширама заметил это и, коснувшись его лба, спросил:       — Почему ты так обеспокоен? В столь юном возрасте не стоит об этом думать.       — Мама, пожалуйста, береги себя, и я не буду беспокоиться о тебе без необходимости, — недовольно сказал Кагуя. — Ты всегда такой — и во время боя, и в обычной жизни. Тебе всегда нужен кто-то, кто будет за тобой присматривать.       — Разве ты не присматриваешь за мной? — улыбнулся Хаширама и взъерошил ему волосы. — Не думай об этом. Как только этот период в Конохе закончится, я больше не буду так занят, и всё будет хорошо…       Хаширама положил руку Кагуе на плечо, и они неспешно стали обходить пруд. Пронизывающий ветер холодной ночи отрезвил Хашираму, сделав его мысли, пожалуй, самыми ясными за последние дни. Именно эта ясность ума заставляла его ещё больше ценить время, проведённое с Кагуей. Не успел он заметить, как его ребёнок вырос ему по плечи, полный юношеской энергии. Кагуя гулял и разговаривал с Хаширамой, вспоминая свои переживания: девочку, нуждающуюся в помощи, хулигана из соседней деревни и продажных чиновников в Стране Огня… Через его описания перед Хаширамой постепенно раскрывался мир Кагуи, и он время от времени отвечал, с любовью глядя на своё дитя. Ничто не делало его счастливее, чем то, что Кагуя стал способным ниндзя, и, хотя он был ещё юн, его будущее определённо было светлым.       — Ты действительно вырос хорошим ребёнком, — тепло сказал он.       — Какой ребёнок? Я уже взрослый! — неодобрительно сказал Кагуя, но на его губах играла улыбка.       — Да, ты уже взрослый, — повторил Хаширама, похлопав Кагую по плечу и от души рассмеявшись — впервые за много дней. Ветер разнёс его смех, донёсся до заднего двора и достиг ушей мужчины, который не переставал за ним наблюдать.       Его захлестнула волна грусти; с ним смех Хаширамы исчез уже так давно.

***

      Хаширама встал рано, поел красной фасоли, пока на кухне готовили завтрак, надел хаори и вышел. В это время на улицах Конохи только начинали суетиться торговцы, снабжающие деревню едой. Проходящий ранним утром мимо рядов овощных лавок Хаширама был для них привычным зрелищем.       — Доброе утро, Хокаге!       — Доброе утро, Хокаге!       Хаширама кивал и приветствовал всех. По непонятной причине какая-то дружелюбная пожилая женщина даже дала ему две луковицы, и он так и пришёл с ними в Башню Хокаге. Он только отложил их и вытер грязь с пальцев полотенцем, как дверь открылась, и вошёл Тобирама, а за ним ещё двое с тяжёлыми стопками документов. Водрузив их ему на стол, они ушли, оставив Тобираму наедине с Хаширамой.       Глядя на документы, тот медленно выдохнул — были вещи, к которым он всё ещё не мог привыкнуть.       — Похоже, сегодня будет ещё один напряжённый день, — криво улыбнулся Хаширама.       Тобирама взглянул на него и нахмурился.       — Я начинаю сомневаться, принимал ли ты вообще какие-нибудь лекарства. Твой вид совсем не улучшился.       Хаширама поднял руки:       — Да, да. Лекарства не действуют так быстро.       — Что касается последнего нападения, АНБУ добились прогресса. На этот раз будут отправлены две группы для совместной работы по сбору информации.       Хаширама сразу понял:       — Это связано с Кагуей?       — У него неплохое резюме, и он может взять на себя ответственность за эту миссию… К тому же Изуна недавно повысил его, и теперь он может возглавить небольшую команду, — доложил Тобирама, разглядывая документы в своих руках.       Хаширама сложил руки, молча размышляя. Тобирама, зная, что он чувствует, сказал:       — Когда-нибудь Кагуя должен был вырасти.       — Да, он уже вырос… — вздохнул Хаширама. — Поэтому мне следует отпустить его и не так сильно вмешиваться в его дела… Эх, такое чувство, будто он в любой момент может привести домой девушку.       Тобирама отложил документы и спросил:       — А что, если Кагуя приведёт мальчика?       — Я весьма удивлён твоей внезапной шутке.       — Тогда перестань думать о ерунде, брат, и возвращайся к работе, — сказав это, Тобирама вышел за дверь.       Работа Хокаге не была особенно сложной — в основном это было составление и одобрение документов — но и не лёгкой; любой утомился бы от ежедневного чтения такого количества слов. Когда глаза начинали болеть, Хаширама вставал, немного ходил по кабинету, а затем снова садился. Если бы не Тобирама, заботливо пославший за едой для брата, Хаширама, вероятно, уже рухнул бы прямо на стол.       Когда он снова поднял взгляд, уже наступил закат. Встав, он почувствовал головокружение и, не удержавшись, открыл шкафчик рядом с собой, где хранились курильница и половина коробки ароматических палочек. Не беспокоясь о том, что кто-то может зайти, он зажёг благовоние и сел, чтобы отдохнуть. Оно быстро догорело, но Хаширама уже уснул. Сон его был беспокойным, веки подёргивались. Он проснулся, когда дверь в его кабинет открылась.       Всё ещё немного сонный, он посмотрел на вошедшего и пробормотал:       — Кто там?       — Хаширама, это я, — раздался в кабинете голос Изуны.       Хаширама выпрямился, но голова всё ещё немного кружилась. Он машинально потёр виски, прежде чем поднять взгляд на Изуну.       — Хаширама, что с тобой? — с беспокойством спросил тот.       — Всё в порядке, я просто случайно заснул, — покачал головой Хаширама. С этими словами он встал и увидел за окном, что во всех домах Конохи уже горел свет. Удивлённый тем, как долго он проспал, он быстро обернулся к Изуне: — Я и правда так долго спал…       — Да, уже поздно. Я немного удивлён, что ты ещё не ушёл, — говоря, Изуна достал из рукава свиток. — Я собирался положить его в архив, но, проходя здесь, увидел, что кабинет не заперт, и забеспокоился, что что-то случилось, поэтому зашёл проверить.       Хаширама потянулся, хрустя суставами. Изуна принюхался и спросил:       — Что это?       — Это успокаивающая специя, — небрежно сказал Хаширама. Изуна не счёл это странным и кивнул ему.       — Пойдём, ты же ещё ничего не ел? — спросил он.       Урчащий звук из живота Хаширамы был ему прямым ответом.       

***

      Они шли по вечерним улицам, освещённым фонарями, висящими перед магазинами, пока Хаширама не привёл Изуну в изакаю. Внутри стоял оглушительный шум: там пили, играли в азартные игры и громко разговаривали. Хаширама снял хаори Хокаге, но люди всё равно узнавали его и приветствовали. Хозяин принёс им кувшин подогретого вина, и они начали есть и пить.       Свет в изакае мягко освещал бледное лицо Хаширамы, делая его оттенок немного лучше. Он время от времени приглаживал волосы, и в эти моменты взгляд Изуны невольно следовал за его пальцами, а сердце бешено колотилось.       — Изуна, почему ты просто смотришь на меня, толком не поев? — поддразнил его повеселевший Хаширама, по-видимому, проникшийся атмосферой изакаи.       — Я… я думал кое о чём, и не знаю, почему так засмотрелся.       Эта причина звучала крайне слабо, но Изуна не придумал ничего лучше.       — Что такое? Почему бы тебе не рассказать мне?       — Скоро Новый год. Стоит ли проводить фестиваль так же, как в прошлый раз, когда участвовала молодёжь из других кланов? Тогда отношение старейшин к этому было довольно скверным.       — А как ты сам думаешь? — с улыбкой спросил Хаширама.       — Атмосфера праздника была отличная, и всем понравилось. Однако… одно дело, когда это инициирует Мадара…       — Разве не ты теперь главный? Изуна, иногда тебе не хватает уверенности, и я это понимаю… в конце концов, ты слишком привык стоять за спиной Мадары. Но теперь, когда тебя все выбрали, ты должен взять на себя ответственность за клан.       Изуна смотрел на решительное лицо Хаширамы и был не в силах отвести взгляд. Больше всего он ненавидел то, что в такие моменты не мог контролировать некоторые свои реакции. Будь он более эмоциональным, он, возможно, не смог бы скрыть свои чувства от Хаширамы, и это наполняло его ужасом и тревогой.       — Я понимаю, — успокоившись, наконец сказал Изуна. — Спасибо за поддержку. Теперь я знаю, что делать.       Видя его искреннюю благодарность, Хаширама махнул рукой:       — Ничего страшного, лучше выпей ещё.       Оживлённо болтая с ним, Изуна, сам того не заметив, выпил немало вина. Они пошли домой, и он, будучи более устойчивым к алкоголю, поддерживал Хашираму и помогал ему идти. Тепло тела Хаширамы согревало его, и иногда, когда тот наклонялся, длинные волосы щекотали его щёку, а тёплое, влажное дыхание касалось лица, наполняя его чередующимися эмоциями удивления и радости.       Ему не следовало быть так близко к Хашираме, но в глубине души он не мог не надеяться на такие вот ​​встречи. Возможно, в этой жизни он никогда и не сможет выразить ему свои чувства, но такая близость могла успокаивать его измученное сердце хотя бы ненадолго.       Изуна попеременно желал, чтобы дорога домой была длиннее, чтобы быть с ним как подольше, или короче, чтобы она закончилась как можно скорее, как и его чувства к Хашираме. Расстояние причиняло ему боль, а близость — страх раскрыть свою любовь.       С такими противоречивыми чувствами Изуна приближался к дому. Завернув за угол, он остановился. У ограждающей дом стены стоял Мадара, не сводя глаз с Изуны.       — Я думал, Хаширама слишком занят работой, поэтому так долго не возвращается. Не ожидал, что вы двое придёте вместе.       — Он пошел со мной в изакаю, — насторожившись, ответил Изуна.       Мадара перестал подпирать стену и встал перед братом. Неожиданно на его губах появилась лёгкая улыбка.       — Спасибо, что довёл его, а теперь передай его мне.       Изуна замешкался: он не хотел, не хотел просто так отдавать Хашираму Мадаре!       — Тебе тяжело держать его, Изуна… отпусти, — сказав это, Мадара притянул Хашираму к себе.       Руки Изуны опустели. Лучше всего было бы просто тут же уйти, но, не в силах сдержать разочарование и горечь в сердце, он спросил:       — А что, если кто-нибудь увидит, как ты держишь Хашираму?       — И что, если так? — спросил Мадара с ноткой сарказма. — Тогда Харуки и Коцуру наконец обретут законность, это же отлично, не так ли?       Он намеренно пытался спровоцировать его, и Изуна это прекрасно понимал, но всё равно вспыхнул:       — Ты не можешь этого сделать!       — Понимаю — тогда Тобирама рассердится, — медленно проговорил Мадара. — Но, Изуна… как дядя Харуки и Коцуру, ты же не можешь возражать против того, чтобы их включили в генеалогическое древо?! — при этих словах взгляд Мадары стал острее.       — Если ты честно женишься на женщине и дашь им надлежащий статус, я не буду возражать. Но Хаширама — наша мачеха!       — Так ты всё ещё помнишь, что он — твоя мачеха? — с улыбкой спросил Мадара. — Надеюсь, ты будешь помнить это и впредь: одного непокорного сына Учиха достаточно.       — Мадара! — только и успел произнести Изуна, прежде чем тот похлопал его по плечу, подхватил Хашираму и вскочил на ограждающую дом стену. Изуна остался один, и его сердце всё ещё трепетало от последних слов брата.       

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!