Вернутся к фанфику
Глава 48. Сладкая месть
27 августа 2026, 16:47 В воспоминаниях Хаширамы Таджима в постели всегда был таким лицемером — изначально обычно пассивен, но со временем втягивающийся в его инициативу.
Сегодня Таджима был такой же: сначала отстранённый, теперь он крепко обнимал его, словно хотел слить с собой до самых костей. Эта страсть воспламенила Хашираму; его тело пылало жаром, который не угаснет, пока эти руки скользят по его телу.
Таджима покусывал его соски, ловко дразнил языком, пока его руки не переместились к ягодицам, сжимая, сминая упругую плоть. Нутро Хаширамы уже зудело, распалённое от этой ласки, и он непроизвольно раздвинул ноги и подался грудью вверх, чтобы полнее почувствовать тело Таджимы, прижимающееся к нему. Он поцеловал его в висок и простонал:
— Входи скорее, не… медли больше…
По его просьбе руки, разминавшие ягодицы, проникли пальцами в анус. Их шершавые подушечки тёрлись о стенки, вызывая частые сокращения, и в ответ на вторжение оттуда начала выделяться прозрачная жидкость, смачивая пальцы. Затем число пальцев увеличилось, заставляя его анус раскрыться ещё шире. Хаширама закрыл глаза, раскрываясь одновременно внизу, пронизываемый жгучим желанием взять в себя член Таджимы.
— Таджима, скорее возьми меня, — снова попросил он, продолжая насаживаться на пальцы.
Несмотря на добавление третьего, их длина была ограничена, а его дырочка жаждала полного проникновения. Тело Хаширамы извивалось, пот ручьями струился по лицу, щёки горели от желания. Для него всё происходящее сейчас было идеальным сном.
Его просьба возымела действие на Таджиму — тот снял хакама, и его обнажённый ствол упёрся в его дырочку. Хаширама подался навстречу и поглотил в себя головку, растянувшую отверстие, которое начало судорожно сжиматься, жаждя принять в себя член полностью. В этот момент из него, и без того сочившегося соком, хлынуло ещё больше смазки, смачивая проход и проникшую в него головку.
Дыхание Таджимы заметно потяжелело. Хаширама положил одну руку ему на спину, а другую прижал к шее, и поцеловал его в щёку и губы, прошептав:
— Я чувствую тебя…
Таджима склонился ближе, уже наполовину войдя в Хашираму. Тот совершенно не замечал разницы в своём партнёре по постели от того, кого представлял на его месте, желая лишь близости с ним. Он требовал, соблазнял, накрывая губы Таджимы своими, проводя по ним языком. Таджима крепче прижимал его к себе, проникая в него всё глубже. Это трение изнутри его прохода быстро довело его до пика, и он изверг своё семя. Внезапное сжатие ануса на его члене заставило Таджиму ахнуть; он быстро толкнулся несколько раз, и из его ствола брызнул поток жидкости, орошая внутренности Хаширамы.
После оргазма желание Хаширамы не утихло полностью. В его затуманенном разуме оставалась только одна мысль: заставить Таджиму проникнуть глубже, чтобы у ребёнка, если он всё же забеременел, не было шансов на выживание. Поэтому он покачал бёдрами туда-сюда, возвращая члену Таджимы твёрдость, и тот снова растянул его изнутри. Его грудь прижималась к груди Таджимы, их пот смешивался, тепло их кожи и прикосновения кончиков пальцев создавали ощутимое напряжение между ними. От сладострастного аромата их совокупления ствол Хаширамы снова окреп, и он с каждым движением тел тёрся об их животы.
Перед его глазами с каждым резким движением члена внутрь вспыхивали фейерверки. Таджима долбился в него с хлюпающими от смазки и спермы шлепками, и эти звуки только добавляли возбуждения. Пальцы Хаширамы судорожно поджимались, оставляя метки любви на спине Таджимы.
***
Изуна знал, что это происходит взаправду, но события, разворачивающиеся перед ним, казались такими нереальными, и в конце концов… он это сделал. Когда он наконец отпустил себя, мимолётная радость пересилила чувство вины. Он понимал, что это неправильно; ему не следовало использовать имя отца, совершая такой постыдный поступок. Он постоянно напоминал себе об этом, но не мог загасить тоску по Хашираме. Изуна не выдержал и поцеловал его в лоб. Хаширама прижался к нему, его лицо сияло радостью и нежностью, и, хотя он звал отца по имени, Изуна всё равно, как зачарованный, целовал его. Он знал, что всё это роскошь для него, но не мог сдержать желания обладать им. Он опустил голову, вдыхая аромат кожи на его шее; его губы коснулись кадыка Хаширамы. Он почувствовал его руку на своём плече; они сплелись, словно любовники. Когда он вошёл в него только кончиком члена, вызывающий до этого жалость Хаширама стал манящим. Его лицо, охваченное желанием, было совершенно иным, чем он обычно привык видеть. Кто мог представить, что Хокаге может быть таким соблазнительным? Его покачивающиеся бёдра и раскрытая дырочка, поглощающая его ствол, были невероятно распутными и пленительными. Не в силах больше сдерживаться, он вошёл в тело Хаширамы, быстро доведя его до оргазма. Пока Хаширама отходил от него, Изуна продолжал брать его тело, двигаясь в сжавшемся после оргазма анусе, и Хаширама стонал с каждым толчком. После того, как они кончили по два раза, Изуна прижал Хашираму к себе, обнимая его потное тело и целуя округлые плечи. Хаширама уже был измотан. Изуна лежал на боку, укрывая его в своих объятиях и проводя пальцами по его влажным волосам. Хаширама прислонился к груди Изуны, наполненный только бесконечной тоской по Таджиме. Он провёл пальцами по его груди, поглаживая его мускулистое тело, и Изуна, прижав его к себе ещё крепче, поцеловал его. После этих интимных объятий желание Изуны снова восстало и прижалось к животу Хаширамы; тот почувствовал это и начал ласкать его. Изуна накрыл Хашираму своим телом, подвинув одну из его ног. Хаширама лениво раздвинул вторую. Член Изуны уже полностью встал под его ладонью, и тот вонзил его в переполненное семенем нутро Хаширамы. Тот застонал, раскрываясь ещё шире, и остекленевшим взглядом смотрел на человека, лежащего на нём. Опьянение постепенно проходило. Лицо этого человека было похоже на то, которое он так отчаянно хотел увидеть, но это было не то. В тот миг, когда он пришёл в более-менее ясное сознание, ему словно вылили на голову ушат ледяной воды. Он вступил в связь с тем, кем не следовало. Холод душил Хашираму; он дрожал и не способен был произнести ни слова. Изуна тем временем поднял ноги Хаширамы, что позволило его члену проникнуть ещё глубже. Хаширама почувствовал, как головка трётся о его чувствительное место, и внутри него словно взорвались фейерверки. Похоть боролась с осознанием, и Хаширама всё ещё напряжённо прижимался к телу Изуны, закусив нижнюю губу, превращая тем самым громкие стоны в приглушённые звуки через нос. Изуна был настолько поглощён, что совершенно не замечал перемен в поведении Хаширамы. Он всё входил и выходил из его тела, и даже в его приглушённых теперь стонах видел особое очарование, вызывавшее у него желание кончить в него ещё раз. Хаширама, глядя на пылающие щёки Изуны, вспоминал всё, что произошло: он встретил Таджиму, а затем, не в силах сдержать тоску, излил ему душу и, естественно, переспал с ним. Как только Изуна опустил голову, чтобы поцеловать его, Хаширама инстинктивно отвернулся; его сопротивление заставило Изуну взглянуть ему в глаза. Эти глаза были полны неверия и печали, и это вырвало Изуну из этого прекрасного сна. Он содрогнулся всем телом и кончил внутрь Хаширамы; горячая сперма оросила влажные, тёплые внутренности, и Хаширама тоже задрожал, обмякнув всем телом. В комнате повисла гробовая тишина, и Изуна почувствовал исходящий от неё холод. Хаширама не хотел говорить, а он не знал, что сказать. Хаширама сел, в темноте нащупывая ткань рядом с собой, чтобы вытереть покрытое потом и другими выделениями тело. Он не злился, не упрекал, как ожидал Изуна; напротив, молчал, и это ранило его больнее ножа. — Хаширама, я… — Ничего не говори, — хрипло ответил тот. Он быстро оценил своё местоположение — это его комната в доме Учиха. Хаширама застонал, схватившись за пульсирующие виски, когда на него нахлынули новые воспоминания. Он слишком много выпил и наконец сумел вернуться в Коноху, но упал в переулке. Изуна помог ему вернуться, а потом случилось то, чего не должно было случиться. — Чёрт возьми… — Хаширама провёл пальцами по волосам, и ему почему-то захотелось рассмеяться. Он не обошёл вниманием ни одного из двух сыновей Таджимы, а ведь ещё подозревал, что Мизутани сошёл с ума, заявляя о чувствах к нему Изуны. Оглядываясь назад, он понял, что именно он сам был настоящим безумцем. Он вышел за Таджиму, а затем завёл романы с обоими его детьми, что было бы осуждено в любом обществе. Хаширама закрыл лицо руками, опустив голову, и тихонько засмеялся смехом, похожим на плач. — Таджима, прости. Мне так жаль… Всё недавнее счастье Изуны исчезло, оставив вместо себя лишь холодную реальность. Его краткое обладание Хаширамой было всего лишь пьяной иллюзией, и после того, как она разбилась вдребезги, осталась лишь действительность, в которой он не мог заменить отца, а лишь усугубил страдания Хаширамы. Ему нужна была не его любовь. Изуна смотрел на дрожащие плечи плачущего Хаширамы, желая утешить его, но в последний момент его рука остановилась. В глубине души он понимал, что его прикосновение не принесёт ни капли утешения. — Хаширама, я…— наконец заговорил он. У него пересохло в горле. Хаширама велел ему ничего не говорить, но ему всё равно хотелось что-то сказать. — Всё это мой грех, всё это моя вина… ты… — он хотел умолять Хашираму перестать плакать, ведь звук его плача заставлял Изуну чувствовать боль, разрывающую на части. — Пожалуйста, не говори больше ни слова. Уйди отсюда, — хрипло сказал Хаширама. — Сделай вид, что ничего этого не было, и что мы вообще не имеем друг к другу никакого отношения. Изуна опустился перед ним на колени. Распущенные волосы Хаширамы скрывали выражение его лица. Он предпочёл бы, чтобы Хаширама смотрел на него, стиснув зубы, словно на врага, чем прятал взгляд. Изуна поколебался несколько секунд, а затем ударил себя по лицу. — Хаширама, прости меня. Извини, я подвёл тебя. Мне жаль, что я причинил тебе ещё больше боли. Его чувство вины, разочарования и боли было невыразимо. Изуна открыл окно, чтобы впустить свежий воздух для Хаширамы, вышел за дверь и пошёл по коридору подальше от его комнаты. Этот инцидент не оставит следа, и, возможно, именно этого и хочет Хаширама. Всё будет существовать лишь в их воспоминаниях, как будто ничего и не было. Изуна вернулся в свою комнату, лёг, но не смог заснуть. В глубине души он понимал, что после этого их отношения с Хаширамой уже не вернутся к прежним.***
Услышав шаги снаружи комнаты, Хаширама понял, что Изуна ушёл, как он и надеялся. Сейчас присутствие Изуны лишь сильнее разозлило бы его. То, что произошло сегодня, не должно было произойти, но… Кого ему винить? Все сыграли свою роль в этом, включая его самого. Ночной ветер ворвался в комнату, возвещая о приближении зимы. Хаширама чувствовал липкий пот на теле и семя внутри, что заставило его встать. Ему надо привести себя в порядок, как будто ничего не произошло. Вода в ванной ещё не полностью остыла — похоже, Мизуки приготовила её для него, чтобы он искупался, когда протрезвеет. Хаширама погрузился в воду, лишь сейчас осознав, что замёрз, сидя в продуваемой комнате, до такой степени, что кожу словно покалывало иголками. Он встал на колени, чтобы сперма вытекла из него — ощущение её скольжения по кишечнику было тошнотворным. Хаширама закрыл глаза и начал тереть всё тело руками резкими движениями, оставляя на коже красные следы. Он оставался в воде до тех пор, пока она окончательно не остыла, и только тогда вышел из неё и переоделся в чистую одежду. Долгая ночь подходила к концу. Когда на горизонте забрезжил рассвет, измученный Хаширама лёг и наконец смежил веки. Он дрейфовал между сном и бодрствованием и проспал до полудня, чувствуя по пробуждению лёгкое головокружение и слабость. Проснувшись, он некоторое время просто лежал, приходя в себя, а затем позвал Мизуки и спросил, не приходил ли кто-нибудь из деревни искать его. — Я вчера сообщила Тобираме-сама о вашем состоянии, и он велел вам хорошо отдохнуть, — ответила та. Хаширама больше ничего не сказал. Заставив себя не думать о прошлой ночи, он надел хаори и отправился решить самый важный в данный момент вопрос.***
Когда Каори увидела Хашираму, в её сердце зародилось зловещее предчувствие — ведь каждый раз, когда он к ней приходил, это не предвещало ничего хорошего. Когда он пришёл, было уже поздно, и она собиралась пойти домой, но не ожидала, что последним на сегодня пациентом окажется Хаширама. — Померь мне пульс, чтобы проверить, не беременен ли я, — резко сказал он, заставив Каори, которая уже собиралась сделать это, отдёрнуть руку от его запястья. — Опять?! Если не хотите иметь детей, почему бы вам просто не начать принимать противозачаточные средства как следует? Или этот Мадара перестал принимать их? Я знала, что он совершенно не заслуживает доверия! — возмущалась она, закатывая рукава. Хаширама подождал, пока она закончит ругаться, и сказал: — Я пока не знаю, как обстоят дела, так что давай не будем строить догадки о нём. Пощупай мой пульс. С этими словами он протянул руку Каори. Та нахмурилась и взяла его за запястье. Сердце Хаширамы забилось быстрее, когда она сказала: — Ничего нет. Дай-ка я ещё раз проверю. — Будь внимательна. Результат второго осмотра также был отрицательным, что вызвало у Хаширамы облегчение, однако краткая радость быстро сменилась волной сожаления. Если бы он не заподозрил Мадару и не ушёл в запой, прошлой ночью ничего бы этого не случилось. Он бы расстался с Мадарой утром, как обычно, и провёл бы ещё один насыщенный работой день, вместо того чтобы тайно сожалеть о том, что произошло между ним и Изуной. Каори заметила, что лицо Хаширамы внезапно потемнело, и не удержалась от вопроса: — Хаширама-сама, что случилось? Тот вышел из оцепенения и покачал головой: — Ничего страшного. Я рад, что беременности нет… Спасибо, — с этими словами он встал и собрался уходить. — Подождите минутку, — внезапно окликнула его Каори. — Не торопитесь, вы ещё немного простужены. Я выпишу рецепт, идите домой, велите приготовить лекарство, пейте его два дня, и всё будет хорошо. Хаширама взял у неё рецепт и тяжёлым шагом ушёл. Он направился к своему дому, но не хотел возвращаться туда. Теперь там жил ещё один Мадара; ещё один человек, который утверждал, что любит его. Один-то Мадара был уже лишним, а двое сведут его с ума. Как только он вошёл в дом и снял обувь, дверь за ним снова открылась. Этот обычный звук теперь вызвал у него мурашки по спине. И действительно, раздался голос Изуны: — Хаширама, какое совпадение. Изуна был поражён не меньше. Вернувшись тогда в свою комнату, он не смог нормально уснуть и пребывал в каком-то оцепенении до самого рассвета. Он беспокоился о Хашираме, но не осмеливался навестить его, боясь причинить ему неприятности. День совсем не заладился. Даже двое старейшин, Тайчи и Дайсуке, которые изначально были на его стороне, в последнее время были им несколько недовольны, говоря, что он выглядит усталым и они не понимают, что с ним творится. Изуна молча терпел их нагоняи — в конце концов, ему действительно в последнее время не везло. Несколько заданий, на которых люди из его клана были ответственными, прошли неудачно, что заставило людей усомниться в его способностях. К его удивлению, первым, кого он увидел, вернувшись в особняк, был Хаширама. Он был совершенно не готов к этой внезапной встрече. На него нахлынули воспоминания о прошлой ночи, отчего взгляд Изуны наполнился сложной смесью чувств. Хаширама инстинктивно отвернулся, коротко сказав: — Да, какое совпадение, — и прошёл дальше в дом, не оглядываясь. Изуна смотрел вслед удаляющемуся Хашираме, и его сердце наполнялось невыразимой печалью. Он на мгновение замешкался, а затем, неизвестно откуда черпая храбрость, быстро прошёл вперёд и взял его за руку. — Хаширама, у меня есть кое-что… что я хочу тебе сказать… — Есть вещи, которые никогда не следует говорить. Хаширама стряхнул руку Изуны и оглянулся на него, глядя так, словно тот был ядовитой змеёй или свирепым зверем. Изуна отступил назад, не желая признавать, что в этот момент он внушает Хашираме ещё большее отвращение, чем Мадара. Он собирался сказать что-то ещё, когда услышал шаги, и замешкался, раздумывая, стоит ли говорить то, что хотел. Прежде чем он успел решиться, Хаширама оборвал последнюю мысль Изуны до того, как сюда кто-нибудь придёт: — Изуна, того, что произошло вчера, не существует, этого никогда не было! Я ошибся. Я принял тебя за отца и создал для себя иллюзию. Если ты хоть немного думаешь обо мне, то больше не поднимай эту тему, — тихо сказал Хаширама и ушёл дальше по коридору, оставив Изуну стоять с задумчивым выражением лица. В его взгляде смешались боль и любовь. В этот момент он даже почувствовал укол ревности к Мадаре — по крайней мере, тот мог рискнуть всем, чтобы удержать Хашираму здесь, лишив его возможности сбежать, в то время как сам он был бессилен что-либо сделать.***
Зайдя в свою комнату, Хаширама коснулся места, за которое взялся Изуна, и подсознательно стал тереть его полотенцем, пока кожа на этом месте не покраснела. Он не мог простить себя. До встречи с Изуной он ещё мог зарыться головой в песок и сказать себе, что забыл о том, что произошло прошлой ночью, но когда он увидел Изуну, всё произошедшее неотвратимо всплыло в его памяти. Единственным спасением было то, что никто об этом не знал, что позволяло ему делать вид, будто всё в порядке. Тем не менее, эта версия самого себя вызывала у него отвращение. Судьба жестоко превратила его в самого отвратительного человека на свете, который завёл отношения с обоими пасынками. Один нагло занял место отца, а другой вынашивал подобные намерения, при этом он не мог утверждать, что его принудили или что он невиновен; на самом деле, он давно уже запутался в этой сети, словно муха, попавшая в паутину. После встречи с Изуной Хаширама был в ужасном настроении, поэтому он позвал Мизуки и попросил её принести кувшин вина. Возможно, сейчас только выпивка могла дать ему краткий покой от печали. Вскоре он слегка опьянел. Казалось, что последние тяготы жизни даже вино сделали горьким на вкус. Выпив всего полкувшина, он понял, что уже не сможет его допить, поэтому откинулся на татами, чувствуя, как от опьянения в голове нарастает лёгкое онемение, и лежал, разглядывая узоры на потолке. Он думал о многом: о работе, о приближающемся Новом годе, об отношениях с Изуной и о своём непонимании Мадары… Ему нужно было решать эти вопросы один за другим, надеясь, что его последние слова заставят Изуну отказаться от своих неуместных мыслей.***
Быстро холодало, и в саду начали опадать листья. У Хаширамы до самого Нового года было много дел. Как обычно, Страна Ветра постоянно конфликтовала со Страной Огня, но в этом году из-за тайного вмешательства Мадары волнения были сильнее обычного — настолько, что незадолго до Нового года даймё специально отправил в Коноху министра, чтобы умиротворить шиноби. Хоть это и было явным жестом ободрения, это также было проверкой намерений Хаширамы. В настоящее время многие ниндзя больше не подчинялись приказам даймё, вместо этого следуя приказам Каге. Если Каге не уважает даймё и не поддерживает с ним хороших отношений, основы государства будут нестабильны. Хаширама понял, что подразумевал этим визитом даймё, и обсудил это с главами кланов на предновогоднем собрании, где Тобирама решил, что сопровождение посланника даймё будет поручено отряду охраны под руководством Изуны. Также на встрече обсуждалась подготовка к ежегодной церемонии жертвоприношения клана Учиха. В этом году жрецом выбрали Кагами Учиха. Изуна изначально рекомендовал Кагую, но Хаширама, учитывая его возраст, поддержал идею отдать эту должность Кагами — отчасти он считал, что Кагуя может подождать ещё немного, а отчасти чувствовал, что Изуна пытается выслужиться перед ним. Их отношения теперь стали для них настоящей занозой. Оба делали вид, что этой занозы не существует, но она всё равно время от времени ныла, напоминая им, как наивно думать, будто ничего не произошло. Иногда Хаширама чувствовал себя неловко, находясь в одном пространстве с Изуной. Возможно, это была боль от созерцания живой ошибки перед глазами, которую невозможно было стереть. После собрания Хаширама направился домой, намеренно сбавив шаг, но всё же встретил в прихожей Изуну и Кагую, обсуждавших предстоящий фестиваль клана. — Пусть Кагами потанцует. Он старше меня и невероятно талантлив; он идеально подходит для того, чтобы покрасоваться там, — взахлёб щебетал Кагуя. — Хорошо, что тебя это не беспокоит, — сказал Изуна. — Кстати, малыш… Я давно тебя не видел, но кажется, ты стал немного крепче. Услышав это, Кагуя обрадовался: — Я ни на секунду не ослаблял тренировок! Вполне естественно, что я достиг таких результатов! Хаширама невольно улыбнулся, подошёл к ним и поприветствовал сына: — Кагуя, чему ты так рад? Лицо того озарилось ещё большей радостью при виде Хаширамы, и он самодовольно продемонстрировал свои напряжённые мышцы бицепса, а затем выжидающе посмотрел на него, словно ожидая похвалы. Хаширама, заметив это, похлопал его по спине: — Да, ты определённо стал сильнее. Тебе нужно будет так же усердно стараться и в дальнейшем. Краем глаза он заметил нерешительность Изуны; тот, учитывая их натянутые отношения в последние два месяца, не решался заговорить. Хаширама не мог полностью игнорировать Изуну, иначе Кагуя заподозрит что-то неладное. Он похлопал сына по плечу и сказал: — Через несколько дней, когда у меня будет свободное время, я научу тебя новой технике. Тебе придётся нелегко на новогоднем турнире. Кагуя с готовностью согласился, и Хаширама сказал, что хочет пойти в свою комнату отдохнуть. Кагуя проводил его и вернулся в прихожую, намереваясь ещё немного поговорить с Изуной, но был удивлён, обнаружив, что тот исчез. Изуна ушёл на задний двор — чтобы не быть обнаруженным, он был очень осторожен. Он подошёл к комнате Хаширамы и прислушался к тихому дыханию внутри. Только он собрался заговорить, как Хаширама вдруг сказал: — Входи и говори, что хотел. Сердце Изуны ёкнуло. Он знал, что не стоит входить — это легко породит новые нереалистичные фантазии. Но его сердце всецело было занято Хаширамой, и сдаваться было бы слишком больно, поэтому он открыл дверь и проскользнул внутрь. Хаширама сидел за ширмой, скрываясь от глаз Изуны; ему был виден лишь его силуэт. — Тебе лучше сесть снаружи ширмы, — сказал Хаширама. Изуна опустился на колени на подушку перед ней, и Хаширама продолжил: — Я подумал: если мы поговорим, ты откажешься от своих бредовых фантазий? — Хаширама, я никогда не хотел тебя тревожить, — сказал Изуна, и в его голосе слышалась боль. — Возможно, ты не хочешь в это верить, но… каждое моё слово было искренним. Я не хочу быть тебе обузой, как Мадара, причиняя тебе постоянные страдания. Ты и так в таком состоянии; если бы я увеличил твоё бремя… — Хватит! Какой смысл всё это говорить! — перебил Хаширама, не давая Изуне продолжить. — Если ты так думаешь, почему бы тебе и дальше не придерживаться своей позиции? Я, может, и твоя мачеха, но я считаю тебя также и другом. Что касается Кагуи… Кагуя видит в тебе надёжного старшего брата! Почему ты… — Хаширама замолчал, не сумев договорить. Да, в тот день он полез к Изуне, но он был пьян! Он принял его за Таджиму! Возможно, это прозвучит бесстыдно, но если бы Изуна с самого начала оттолкнул его, ничего бы этого не случилось! — Потому что я не вынес этого, — честно сказал Изуна. — Я никогда не думал, что этот момент наступит… И когда он действительно настал, я не смог отказаться. Хаширама, я сопротивлялся, я думал уйти, но ты меня удержал… ты… — Не говори больше ничего, Изуна… — еле слышно сказал Хаширама, чувствуя невыносимую боль в сердце при каждом его слове. — Если я не скажу сейчас, у меня может не быть другого шанса, — тон Изуны стал жёстче. — Да простит меня Мизутани — я никогда не смогу отплатить ему долг. И тебе тоже… Как только всё закончится и Мадара вернётся на место главы клана, я исчезну, уйду куда-нибудь, где ты меня не увидишь… Не беспокойся, что об этом узнают. — Изуна посмотрел на силуэт Хаширамы за ширмой, глубоко вздохнул и решился спросить: — Можно тебя увидеть? В этот момент ему отчаянно хотелось увидеть выражение лица Хаширамы. Он хотел узнать, как тот к нему относится, даже если тот видел в нём лишь помеху… Однако Хаширама сказал: — Можешь идти. Надеюсь, ты сдержишь своё слово. Прежде чем уйти, Изуна спросил: — Хаширама, у меня есть ещё один вопрос… Даже сейчас ты всё ещё хочешь заставить себя быть с Мадарой? Его слова оставили Хашираму в некотором замешательстве. Вспоминая последние полгода и несколько их встреч, он осознал, что они с Кагуей чувствовали себя спокойно только тогда, когда Мадары не было дома. Это спокойствие даже позволяло ему на время забыть о непростительных поступках Мадары, и каждый раз они встречались довольно мирно. Однако он не мог забыть обиду в своём сердце и чувствовал, что даже с родившимися от него детьми пути назад не будет. Хаширама глубоко вздохнул. Он беспокоился лишь о том, что сделает Мадара, если он отпустит его. Он не осмелится отпустить его, пока Мадара не сделает этого первым.***
На следующий день Хаширама с Кагуей отправились на тренировку в горы. Возвращаясь в деревню уже на закате, они увидели несколько знакомых лиц из кланов Учиха и Хьюга, стоявших у входа в Коноху и оглядывавшихся по сторонам, словно ожидающих кого-то. Увидев Хашираму, они вздохнули с облегчением и бросились к нему: — Хаширама-сама, произошла непредвиденная ситуация. Тобирама-сама уже отправился в путь и попросил нас подождать вас здесь. Изуна из клана Учиха потерпел неудачу. Племянник министра был похищен, и министр очень резко выразился в письме: он заявил, что если мы не найдём его племянника, то он даже не приедет сюда, а просто развернётся обратно в столицу. — Этот министр слишком безрассуден! Даже если Коноха потерпела неудачу, это явное злоупотребление властью! — заявил кто-то из клана Хьюга. — Поговорим об этом позже. А пока давайте найдём племянника этого министра, — приказал Хаширама. — Я тоже скоро отправлюсь туда — этот вопрос нужно решить быстро. Что касается тебя, Кагуя, то ты можешь вернуться домой. Отдав указания и, узнав, куда идти, он направился к городу, где расположилась делегация чиновников. Там он встретился с людьми Тобирамы и с разъярённым министром — феодалом по имени Абэ, управлявшим финансами даймё. Когда Хаширама вошёл в зал гостиницы, министр Абэ как раз поднимал кубок, чтобы бросить его в ниндзя клана Хьюга, но резко остановился, увидев вошедшего Хокаге. — Это Хаширама-сама? — в замешательстве спросил он. — Да, это я, — Хаширама сел рядом с ним. Чиновник неловко улыбнулся: — Я не ожидал, что вы придёте лично. — Это проблема Конохи. Раз уж мы собираемся извиниться, то должны продемонстрировать свою искренность. Надеюсь, вы не расскажете об этом даймё, ведь верность Конохи ему не вызывает сомнений, — сказал Хаширама с улыбкой. — Раз Тобирама уже пошёл за вашим племянником, я останусь здесь с вами и подожду их возвращения. Хаширама подозвал слугу, чтобы тот принёс вина, и сам налил его министру. Когда Абэ увидел это, его прежняя надменность испарилась. Он принял чашу с вином из рук Хаширамы и даже пожалел о своём недавнем высокомерном поведении. Хаширама определённо не принадлежал к тем шиноби, которыми можно было командовать по своему усмотрению, и никто не смел его недооценивать. Тем временем Хаширама, сидевший напротив, казалось, совершенно не замечал его внутренних метаний. Он с улыбкой расспросил Абэ о трудностях его путешествия, а затем начал рассказывать о планах Конохи. Когда он рассказывал о подготовке к празднованию Нового года, его лёгкий и живой тон делал его очень обаятельным, и он даже сумел отвлечь министра от дум о пропавшем племяннике. Время пролетело незаметно, и они уже выпили по несколько чаш вина, когда снаружи послышались торопливые шаги. Первым в дверь ворвался Тобирама с мальчиком на руках лет десяти. Министр Абэ тут же ахнул и поспешно шагнул вперёд: — Что с ним? Хаширама остановил его рукой: — Позвольте сначала мне узнать о ситуации, Абэ-сама. — Изуна сообщил, что эти похитители оказались очень хитры, — сказал Тобирама. — Они устроили засаду на дороге, затем пороховой взрыв, и, воспользовавшись неразберихой, похитили его, надеясь получить выкуп. — Откуда они узнали наш маршрут? Неужели среди нас завёлся «крот»?! — быстро понял Абэ. — Немедленно найдите этого человека! Ему ни в коем случае нельзя оставаться в группе сопровождения! — Абэ-сама, пожалуйста, не торопитесь с выводами о том, как произошла утечка информации, — сказал Хаширама. — Коноха даст вам объяснение. Видя серьёзное выражение его лица, министр не осмелился больше ничего сказать. Заметив его обеспокоенность, Хаширама продолжил: — Позвольте мне полечить его. Его внутренние органы повреждены взрывом, однако, если я подлечу его чакрой, беспокоиться будет не о чем. Хаширама понёс молодого господина в номер гостиницы. Тобирама последовал за ним и шёпотом объяснил Хашираме истинное положение дел: — В Конохе предатель. Изуна понёс потери, сейчас он забирает тела. Хаширама слегка кивнул: — Отправь людей для тщательного обследования следующего участка дороги. Я думаю, Изуна знает, что происходит в деревне. Он положил мальчика на кровать и использовал нити чакры Стихии Дерева, чтобы проникнуть в его тело. При виде бледного лица мальчика, чуть младше Кагуи, Хаширама почувствовал укол сочувствия. Пока чакра медленно залечивала раны, мальчик застонал, приходя в себя. — Не убивайте меня… — инстинктивно сказал он. — Теперь ты в безопасности, — сказал Хаширама, положив руку ему на плечо. — Не двигайся, иначе раны во внутренних органах снова начнут кровоточить. Его тон был спокойным, вызывая желание поверить ему. Мальчик кивнул и спросил: — Это Коноха? Коноха меня спасла? — он закрыл глаза, вспоминая ужасные события, произошедшие ранее, и дрожа всем телом. — Я думал, что уже никогда не вернусь домой. Моя мать, должно быть, убита горем… — пробормотал он себе под нос. — Ты видел группу, которая тебя похитила? — Если бы. Мне просто странно, что они так быстро вытащили меня из кареты, словно знали меня. Они что, пытались шантажировать моего дядю? — прошептал мальчик. — Может, попытаешься вспомнить, что было до того, как тебя схватили? Выслушав его рассказ, Хаширама на мгновение задумался и сказал: — Ты, наверное, устал. Отдохни как следует. Мальчик что-то пробормотал и закрыл глаза, но выражение лица Хаширамы оставалось озадаченным. Он дождался, пока состояние мальчика не стабилизируется, и вышел из комнаты. Поскольку это произошло во время новогодних праздников, павших подчинённых Изуны похоронили тихо. Тем временем Хаширама тайно собрал нескольких ниндзя и Каори для проведения тщательного расследования в АНБУ. Это было конфиденциальное расследование под руководством Хокаге; мало кто знал о его ходе, и все его участники держали дело в секрете. Если говорить прямо, это был саботаж, кем-то организованный, и если это раскроется, репутация клана Учиха, вероятно, понесёт беспрецедентный удар. Хаширама сжёг очередной отчёт и внезапно услышал грохочущий звук с неба. По площади разнёсся радостный детский смех; голос Кагуи был слышен громче всех. Он зашёл в Башню Хокаге и вытащил его наружу. — Мама, иди посмотри! Фейерверк! — кричал он. Хаширама взглянул на улыбающийся профиль Кагуи и погладил его по голове. — Мама, что случилось? Хаширама лишь улыбнулся и покачал головой: — Иногда мне хочется, чтобы ты не взрослел.***
На улицах и переулках Конохи всё ещё звучали отголоски Нового года. Труппы кабуки, собравшиеся на площади, установили шатры и устраивали спектакли. Это стало излюбленным развлечением жителей Конохи; часто после ужина взрослые приводили детей в шатры посмотреть представления, и даже чиновники, присланные из столицы, покупали билеты на эти спектакли. Как раз перед началом одного из представлений Хаширама должен был встретиться с министром последний раз перед тем, как тот уедет. Он вошёл в шатёр. По пути его все приветствовали, и он кивал в ответ. Внезапно кто-то спросил: — Так вы и есть Хаширама-сама? Он обернулся и увидел племянника министра, смотрящего на него широко раскрытыми глазами. Хаширама улыбнулся: — А что, не похож? — Какой Хокаге бродит так просто? Даймё, например, обычно сидит во дворце. — Я Хокаге, но Хокаге — это тоже шиноби, не так ли? Ты выглядишь уже бодро; похоже, ты быстро поправился. — Лекарство было очень горьким, — нахмурился мальчик, по-видимому, вспомнив эту горечь. Его юный вид напомнил Хашираме Кагую, поэтому он рассмеялся и взъерошил ему волосы. — Хорошее лекарство всегда горькое на вкус. Он уже видел, как министр Абэ садится, поэтому направился к его месту, оставив мальчика смотреть ему в спину. Тот задержался взглядом на ярком хаори, эмблема Конохи на котором отпечаталась в его памяти. Министр Абэ уже ждал Хашираму. Его взгляд на мгновение задержался на мальчике, и когда Хаширама подошёл, он понизил голос и произнёс: — Хаширама-сама, благодарю вас за заботу о моём племяннике. Прошу прощения за любые обиды, которые я мог нанести. Хаширама улыбнулся: — Не помню ничего подобного. Почему Абэ-сама всё ещё помнит об этом? Абэ улыбнулся в ответ, и, когда свет в шатре постепенно погас, он снова понизил голос: — Что касается бандитов… — Коноха разберётся с этим делом как следует. Считаете ли вы необходимым сообщить об этом даймё? Абэ ещё раз взглянул на племянника, словно удостоверяясь в его безопасности, а затем сказал: — Естественно, даймё не обязательно знать об этом. Я думаю, Коноха легко справится с этим делом. С началом музыки началось представление, и Хаширама понял, что это дело закрыто.***
Изуна исследовал горную тропу, по которой он проходил уже десятки раз. Несколько дней назад здесь был похищен племянник Абэ. Он вспоминал то, что ему рассказал его конвой. Они все почувствовали себя измотанными, и в какой-то момент, потеряв бдительность, словно лишились рассудка. Когда они пришли в себя, молодой господин уже бесследно исчез. Несколько членов клана Учиха бросились в погоню; остальные отправились в деревню за подкреплением. Изуна чувствовал, что что-то здесь не так. Он уже неоднократно обдумывал улики, которые мог здесь найти, хоть расследование и не входило в его обязанности. Изуна стиснул зубы и направился обратно в Коноху.***
Хоть Хашираме и удалось договориться с Абэ замять этот инцидент, в Конохе, естественно, это так не оставили. — Исполняющий обязанности главы клана Учиха не справился с охраной племянника министра, и это едва не привело к тому, что Абэ мог доложить об этом даймё. Хотя вопрос был решён в нашу пользу, мы должны принять меры, — заявил глава клана Хьюга на собрании, и многие поддержали его. — Клану Учиха нужно подумать об этом, но сейчас мы обсуждаем экзамен на чунина. Давайте не будем слишком зацикливаться на этом. Я верю, что Учиха дадут нам ответ, — сказал Тобирама. Он всегда контролировал ход собрания и, высказав своё мнение, сразу же переходил к следующей теме. Все посмотрели на Хашираму, который кивнул в знак согласия. Глава клана Хьюга продолжил: — Учиха всегда были опорой деревни. Вы можете подумать, что я агрессивен к ним, но я делаю всё это ради Конохи. Поскольку Хокаге считает, что мы слишком долго обсуждаем этот вопрос, я больше ничего не скажу. Его слова подразумевали, что Хаширама предвзято относится к Учиха. Хаширама встретился со всеми взглядами, постукивая пальцами по столу и давая Тобираме знак продолжать. Краем глаза он заметил, как лицо Изуны, столкнувшегося с критикой и обвинениями остальных, побледнело. Хаширама вынужден был сейчас стать тем самым человеком, которых всегда презирал — скрывающим правду ради стабильности. Последствия этого не должны были ложиться на Изуну. Пока Хаширама продолжал смотрел на него, тот поднял на него взгляд. В глазах Изуны отражалось столько тонких эмоций, что Хаширама, почувствовав лёгкий укол вины, отвёл свой взгляд. Но затем, поняв, что это было словно ответом Изуне, он снова поднял на него глаза. Чем больше он понимал последствия этой ситуации, тем яснее понимал унижение Изуны. Он не должен был этого испытать… Хаширама прекрасно это понимал. Независимо от тех грязных дел, что происходили между ним и Изуной, он понимал, что это две не связанные между собой ситуации. Как человек, знающий всю правду, он мог бы использовать слова мальчика, чтобы раскрыть собранную информацию, но тогда о стабильности Конохи можно будет забыть. Хаширама невольно сжал кулаки. Встреча подходила к концу, и он спешно подвёл её итоги, одобрив два-три пункта повестки дня. В этот момент он больше походил на символ, необходимый Конохе, стоящий на вершине и отдающий приказы, чем на человека. Когда встреча была объявлена оконченной, Хаширама быстро покинул Башню Хокаге — если бы он остался там ещё на несколько мгновений, то, вероятно, возненавидел бы себя ещё сильнее.***
Войдя в дом, Хаширама был ошеломлён, услышав от Мизуки, что сюда уже прибыл Тобирама. Дождавшись, пока служанка выйдет, тот сразу перешёл к делу: — Брат, ты казался отвлечённым во время сегодняшней встречи. Ты о чём-то думал? Он беспокоился, что это касается личных дел Хаширамы, поэтому и не спросил об этом ещё в Башне Хокаге. Хаширама лишь криво улыбнулся: — Ничто не ускользает от твоих глаз… Ты же знаешь, что меня беспокоит. Тобирама нахмурился: — Раз ты сказал, что этим занимается АНБУ, я не стал расследовать дальше. Что-то ещё произошло? Хаширама кратко объяснил ситуацию, отчего выражение лица Тобирамы помрачнело, однако сейчас он находился в резиденции Учиха, и ему нельзя было выходить из себя. — Такое только человек из их клана мог сделать! Сколько ещё ты собираешься здесь оставаться, брат? Уже даже многие Учиха сами теперь понимают, насколько хорошо жить в деревне. Возможно, нам стоит… — Тобирама, лучше не произносить такие слова вслух. Я говорю тебе это только потому, что ты беспокоишься обо мне. Я делюсь с тобой своим чувством вины. Пожалуйста, помолчи. Сказав это, Хаширама налил Тобираме чаю. Тот выпил его, подавляя негодование по поводу нынешнего положения Хаширамы. Его брат никогда ничего не скрывал, но теперь, из-за клана Учиха, он запятнал себя этими грязными делами, родил этих неблагословенных детей, а теперь скрывал интриги и распри между братьями. — Как твой брат, я должен кое-что сказать, — Тобирама встал, допив чай. — Слишком много всего между тобой и Мадарой и между тобой и кланом Учиха, о чём нельзя рассказывать другим. Сегодня Мадара опасается своего брата и замышляет захват власти; кто знает, что произойдёт завтра… Если с этим не разобраться раз и навсегда, ты никогда не обретёшь покоя. Хаширама промолчал. Если бы некоторые обязанности можно было так легко оставить, как предлагал Тобирама, он, вероятно, не был бы в своём нынешнем положении. Видя выражение его лица, Тобирама вздохнул: — Брат, если тебя что-то беспокоит, пойдём прогуляемся вместе. Разве тебе не надоело вечно ограничивать себя здесь, сталкиваясь с одними и теми же проблемами? В его словах слышался намёк на мольбу. — Ты прав, Тобирама. Неясно было, согласился ли он в целом со словами Тобирамы или только на прогулку. Они шли, наслаждаясь вечерним пейзажем Конохи. Пронёсся прохладный вечерний ветерок. Хаширама, одетый недостаточно тепло, чихнул, привлекая взгляд Тобирамы. Тот заметил покрасневший нос брата и невольно улыбнулся. Хаширама толкнул его локтем и сказал: — Мы уже дошли до дома. Я не ожидал, что придётся провожать тебя всю дорогу. — Нет ничего плохого в том, чтобы проводить младшего брата домой, — поддразнил Тобирама. — Ты такой взрослый, а говоришь как Кагуя. Тебе не стыдно? — ответил шуткой Хаширама, махнул на прощание рукой и направился обратно к дому Учиха. На обратном пути он проходил по шумным улицам Конохи, где стояло несколько изакай. Хаширама, заядлый выпивоха, не удержался и заглянул в одну из них, завлечённый ароматами барбекю и выпивки. В этот момент тяжёлая занавеска изакаи поднялась, и из-за неё вышел Изуна с раскрасневшимися щеками, заставив Хашираму замереть на месте. Эта встреча была определённо не вовремя. Изуна явно изрядно выпил; от него исходил сильный запах перегара. Когда он увидел Хашираму, его зрачки инстинктивно расширились, и он покачал головой, словно проверяя, не кажется ли ему это спьяну. Хашираме, возможно, следовало бы уйти, притворившись, что ничего не произошло, но Изуна уже схватил его за запястье и воскликнул: — Это ты? Хаширама? Как так получилось, что я случайно столкнулся с тобой в такое время? Выпей со мной, всего одну. Хаширама нахмурился: — Изуна, ты пьян, я помогу тебе вернуться. Он взял его за руку в ответ, но тот лишь крепче прижался к дверному косяку и отдёрнул свою руку. — Хаширама, ты ничего не понимаешь! Сейчас мне бы стало даже лучше от пары коктейлей… — в его голосе сквозила обида. Он покачал головой и взмахнул рукой: — Да, ты ничего не понимаешь, чего я на тебя злюсь? Дай мне… пропустить ещё пару бокалов… Он повернулся, чтобы вернуться в изакаю, и тут другая рука отдёрнула занавеску, и рядом с Изуной появилось лицо Дайсуке, пристально глядевшего на Хашираму. — Изуна, ты так груб. Как ты можешь так разговаривать со своей мачехой, Хаширамой-сама? — отругал он Изуну, и его взгляд снова упал на Хашираму. Он холодно улыбнулся и извинился перед ним от имени Изуны: — Хаширама-сама, пожалуйста, не вините его. Изуне сегодня сделали выговор, так что понятно, почему он расстроен. — Конечно, я понимаю. Дайсуке жестом пригласил его войти. — Этот старик не выносит спиртного, поэтому не может выпить с ним и поболтать. Раз уж мы случайно вас встретили, пожалуйста, постарайтесь его уговорить. То, что произошло, безусловно, было его ошибкой, но… он ещё молод, и ему предстоит долгий путь. Неужели он теперь сдастся? — с этими словами он почти втащил Хашираму внутрь. — Пожалуйста, постарайтесь его успокоить. Дайсуке, доверивший ему Изуну, усмехнулся и вышел, оставив Хашираму наедине с пьяным пасынком. Хаширама на мгновение замешкался, но всё же ему доверили его, и он не мог оставить Изуну так. Тот даже не заметил, что Хаширама сидит рядом с ним. Не сегодняшнее собрание заставило его напиться; он не мог забыть то, что узнал от Дайсуке. Министр, обеспокоенный состоянием племянника, приказал людям Конохи пуститься в погоню за похитителями. Подчинённый Изуны бросился в погоню, попал в засаду и был убит. И, по совпадению, этот подчинённый всего несколько дней назад спорил со старейшиной Тайчи о Мадаре. Дайсуке говорил об этом очень туманно, отказываясь объяснять Изуне подробности их спора, предоставляя ему самому во всём разобраться. При всей своей наивности Изуна знал, что это связано с Мадарой. Это случалось не в первый и не во второй раз. С тех пор, как он стал исполняющим обязанности главы клана, бывшие подчинённые Мадары нередко тайно доставляли ему неприятности. Старейшина Тайчи, который был на стороне Мадары, неоднократно ругал его внутри клана. Он терпел всё это; он знал, что Мадара затаил обиду на него за то, что он стал главой, но… как брат, он ни в чём не провинился перед Мадарой. Даже если они с Хаширамой и возлегли той ночью, это дело было между ним и Хаширамой. Если уж говорить о том, кого он оскорбил этим, то это был отец, а никак не Мадара! Изуна пил, размышляя о событиях последних дней. В его голове царил полный хаос. В один момент он вспоминал недавние сплетни, в следующий — ту ночь с Хаширамой, затем — бесстрастное лицо Мадары после того, как он приступил к своим новым обязанностям… всевозможные образы проносились в его голове, а затем разбивались вдребезги. Изуна даже не знал, сколько он выпил. Если бы он мог, он хотел бы утопиться в бочке сакэ, чтобы забыть зависть и подозрения, которые наполняли его и окружающих его людей. Он хотел бы остаться тем бестолковым мальчишкой, которым он когда-то был, желающим только тренироваться и не заботящимся ни о чём другом. Хаширама смотрел на удручённого Изуну и хмурился. Время шло, и большинство посетителей изакаи уже ушли. Хаширама расплатился, вытащил пьяного Изуну наружу и, поддерживая его одной рукой, неловко побрёл домой. Теперь Изуна вёл себя гораздо лучше, чем когда они встретились, но всё ещё бормотал что-то, понятное только ему. Хаширама надеялся, что его в таком состоянии увидит как можно меньше людей. Большинство слуг дома уже спали, кроме Рэйко, которая оставила ему горящий ночник. Хаширама не хотел, чтобы все в доме прознали о состоянии Изуны, поэтому потащил его сам. Когда они достигли коридора в сад, внезапный звук открывающейся двери заставил сердце Хаширамы ёкнуть. — Кто там? Мама? — раздался голос Кагуи. Он почувствовал, как от Изуны разит перегаром, и, поспешив на помощь Хашираме, прошептал: — Брат, что случилось? — Иди спать. Я справлюсь, — сказал Хаширама, не желая, чтобы он вмешивался. — Брат живёт в комнате на мансарде, так что тебе будет трудно подняться с ним по лестнице. Хаширама не смог его переубедить, поэтому ему пришлось согласиться и одновременно опасаться, что Изуна может сказать что-нибудь не то при Кагуе. Они помогли ему подняться по лестнице, практически таща по ступенькам волоком. Изуна, казалось, ничего не замечал из того, что с ним происходит, и всё бормотал себе что-то под нос. Кагуя из любопытства наклонился ближе, чтобы послушать его. — Хаширама, ты… ты всё… — бессвязно бормотал Изуна. Кагуя поднял взгляд на Хашираму: — Мама, кажется, брат произносит твоё имя… — Это всё деревенские дела. Уверен, ты слышал об этом. Твой брат совершил ошибку, и сегодня на собрании его раскритиковали. Тем временем они уже добрались до комнаты Изуны и помогли ему войти. Изуна тяжело рухнул на футон. Кагуя пошёл за тазом с холодной водой, оставив Хашираму в комнате. У Изуны кружилась голова. Когда он выпивал, он чувствовал всё вокруг, но не мог контролировать свои слова и поступки. Он хотел довериться Хашираме, но слова выходили невнятно. С появлением Кагуи он не осмеливался говорить ничего такого, боясь, что тот услышит его неправедные мысли о Хашираме, и это разрушит представления мальчика о семье. Думая об этом, Изуна почувствовал прилив печали. В прошлом, даже в самые мучительные моменты, он редко чувствовал, что вот-вот заплачет. Его всегда воспитывали так, что лить слёзы — это несерьёзно; он мужчина, а не женщина, и не должен быть таким сентиментальным. Но в этот момент переполняющие его эмоции, мысли о предательстве Мадары, его любви к Хашираме и чувстве вины по отношению к Кагуе — всю эту невыразимую боль больше невозможно было скрывать. Хаширама услышал сдавленный звук, исходящий от Изуны. Тот прикрыл глаза рукой и отвернулся, словно пытаясь скрыть от него свои слёзы. — Отец… я… — Хаширама различил это в сдавленных рыданиях Изуны и напрягся. — Отец, твои учения… я… — всхлипывал Изуна всё более бессвязно. Хаширама наклонился вперёд, пытаясь понять его, но в этот момент в коридоре послышались шаги. Кагуя тоже услышал плач; он вздрогнул и ускорился. Хаширама на мгновение замешкался, а затем крикнул ему: — Кагуя, поставь воду за дверью. Иди спи. Я тут разберусь. — Мама, что с моим братом? — обеспокоенно спросил Кагуя. — Когда мужчина пьян, он теряет всё своё лицо. Просто сделай вид, что ничего не видел, — сказал Хаширама, притворяясь расслабленным. Хоть Кагуя и беспокоился за Изуну, он не мог сдержать смеха. Он понимал, как мужчине важно сохранять лицо перед другими мужчинами, поэтому поставил таз и сказал: — Тогда я оставлю воду здесь. Мама, всё в порядке? Не скрывай от меня ничего. Слыша сдерживаемые рыдания Изуны, у него сжималось сердце. В такие моменты люди неизбежно вспоминают о своём опыте. Он тоже когда-то был опечален за Хашираму и так же втайне плакал, ненавидя своё бессилие. — Нет смысла о нём беспокоиться. Иди поспи. Если ты беспокоишься за него, можешь поговорить с ним, когда у вас будет возможность сесть и поговорить по душам. Кагуя послушно спустился вниз, оставив Хашираму один на один с Изуной. Хаширама сидел в комнате, раздражённый его плачем, но не мог просто оставить его в таком состоянии, поэтому сел рядом и сделал несколько глотков прихваченного с собой из изакаи сакэ. Изуна плакал так некоторое время, а затем, чтобы подавить рыдания, укусил себя за руку, превратив их в приглушённые стоны. Это помогло ему успокоиться, но не могло заставить его забыть болезненные воспоминания. Со временем стоны утихли и превратились в тяжёлое дыхание. Хаширама принёс таз с водой из дверного проема, намочил платок и положил его на лицо Изуны. После этого он зажёг свечи, и их свет озарил комнату, в которой Хаширама никогда раньше не бывал. Он посмотрел на мерцающее пламя, затем опустил голову и сделал ещё глоток сакэ. Учитывая то, что произошло между ним и Изуной, пить было не лучшей идеей, но только так Хаширама мог подавить смятение в своём сердце и задать ему вопрос. — Тебе стало лучше? Если да, то приведи себя в порядок и умойся. Нет таких препятствий, которые ты не смог бы преодолеть, — сказал он. Прохлада платка значительно отрезвила Изуну. Он приподнялся и сел, щурясь и высматривая в комнате Хашираму, всё ещё немного пьяный — тот двоился в его глазах. Он открыл рот, но не знал, что сказать. Он был невиновен, но не знал, знает ли Хаширама правду. Если бы он знал, стал бы он допрашивать Мадару ради него? В сознании Изуны беспорядочно сталкивалось несколько мыслей, и наконец он произнёс: — Я ошибался. Мне не следовало слушать старейшину Дайсуке и возвращаться в деревню… Я… я не расставил приоритеты… — он вдруг поднял взгляд на Хашираму. — Ты думаешь, я хуже Мадары? Если бы на моём месте был Мадара, разве он бы справился с этим лучше? — он пристально смотрел на Хашираму, желая получить от него ответ. Когда тот услышал имя Мадары, его сердце ёкнуло. Он отвёл взгляд от Изуны, сделал глоток сакэ и сказал: — Этот вопрос не имеет никакого отношения к Мадаре. Если ты не хочешь обсудить это нормально, я уйду. — Разве не имеет? — прорычал Изуна. — Разве не сравнивают меня с Мадарой? Кажется… сейчас они считают его лучше? Отец тоже… ценил Мадару больше… — Не ставь его рядом с отцом! — Прости… Прости, — извинился Изуна, подперев голову рукой и чувствуя, как его мысли пребывают в полном беспорядке. — Мне не следовало упоминать отца… Я знаю, что больше не достоин упоминать его. Но я не смирился… Хаширама, я знаю, что в твоих глазах я ничем не отличаюсь от Мадары, но… эта часть меня… — Изуна ударил себя в грудь, — эта часть меня всё ещё отличается от его… Я очень сожалею об этом, но эта часть меня не слушается разума. С этими словами он подполз на коленях на два шага ближе к Хашираме. Тот на мгновение почувствовал укол жалости. Что бы ни сделал Изуна, в деле с похищением племянника министра он был невиновен, и именно это является одной из причин его теперешних страданий. А он был Хокаге, но не мог дать Изуне справедливость, которой тот заслуживал. — Перестань, Изуна. Умой лицо, просто поспи, а завтра будет новый день. — Ничего не могу поделать, Хаширама, — тихо сказал тот. — Я всё ещё думаю о… моём погибшем подчинённом. Я думаю о нём, думаю об отце, думаю о Мадаре, и о тебе… Хаширама, я что, схожу с ума? — с этими словами он схватил Хашираму за руку и подполз к нему ещё ближе. — Есть кое-что, что я хочу, чтобы ты понял, кое-что, что я хочу сказать, но боюсь, ты мне не поверишь. Мой подчинённый, он погиб несправедливо, он не должен был… — Изуна с силой ударил кулаком по татами. — Он не должен был умирать. Но я не могу добиться для него справедливости… Хаширама, ты мне веришь? Изуна был к нему так близко, что Хаширама уже чувствовал исходящее от него тепло. Он нахмурился и попытался оттолкнуть его, выворачивая запястье, чтобы высвободиться. Хватка Изуны стала ещё крепче. — Хаширама, пожалуйста, поверь мне, посмотри на меня. — Я смотрю на тебя, — вздохнул тот. Его слова успокоили Изуну; он встретил взгляд Хаширамы и улыбнулся. — Я давно хотел посмотреть на тебя вот так. Но никак не ожидал, что это случится именно сейчас… — в улыбке Изуны сквозила горечь. — Почему мы встретились так поздно? Почему я не встретил тебя первым? Мне даже жаль, что я рассказал отцу, с кем проводит время брат. Если бы мы могли как следует узнать друг друга и подружиться, смог бы я… занять место в твоём сердце? На какое-то мгновение он показался Хашираме похожим на того себя, каким он увидел его в начале: застенчивым, немного наивным, вызывающим желание приласкать его, как ребёнка. В следующее мгновение губы Изуны нежно коснулись его мимолётным, почти неощутимым прикосновением. Его окутал запах Изуны, и он оказался в ловушке между ним и стеной. Язык Изуны скользнул в рот Хаширамы; тот положил руку ему на плечо и наконец отвернулся. Губы Изуны напоследок мазнули уголок губ Хаширамы. — Изуна, хватит! Ты пьян. Помнишь, что ты говорил? Ты говорил, что как только всё устаканится, ты исчезнешь. Собираешься взять свои слова обратно?! — Я действительно это говорил, я это говорил, — пробормотал Изуна, опустив глаза с негодующего лица Хаширамы. Обида грызла его сердце. Он мог бы исчезнуть ради Хаширамы, но Мадара от этого только выиграет. Заслужил ли он такой исход? Нет! Как глава клана, ни во что не ставящий жизни своих соплеменников из-за личных обид, может заслужить сладкие плоды его ухода? Он был готов пожертвовать репутацией и будущим ради Хаширамы, но Мадара не имел права воспользоваться этим! Изуна крепко сжал запястье Хаширамы и спросил, чётко проговаривая слово за словом: — Хаширама, у меня много вопросов, которые я хочу тебе задать. Можешь ответить? — Не дожидаясь от того ответа, он выпалил: — Мадара принудил тебя, потому что использовал Кагую, чтобы шантажировать тебя. Хаширама, если однажды у тебя больше не будет того, чем можно принуждать тебя, будешь ли ты терпеть то, что делает Мадара? — Конечно, нет! — воскликнул Хаширама, разгневанный словами Изуны. — А как же дети?! Дети, которых ты ему родил; смягчишь ли ты своё сердце к нему из-за них? Хаширама, посмотри на меня… Тот оттолкнул Изуну. — Что ты имеешь в виду? Это не имеет к нам с тобой никакого отношения. Как бы мы с Мадарой ни решили этот вопрос, тебя это не касается! Эти слова ударили Изуну, словно пощёчина. Мышцы его лица дрогнули, и Хашираме даже показалось, что он его разозлил. Изуна глубоко вздохнул и продолжил: — Хорошо, пусть даже как посторонний человек, я спрашиваю тебя об этом, Хаширама. Можешь ты ответить? Кагуя однажды вырастет, и ты станешь свободным. Ты думал об этом? Раньше я думал, что не должен обременять тебя своими чувствами и заставлять тебя беспокоиться о них вдобавок к тому, что делает Мадара… Хаширама сильно толкнул Изуну, не дав тому договорить; запах перегара в комнате душил его. Он не хотел слышать ни слова больше и хотел уйти, но Изуна схватил его за лодыжку. Глаза его покраснели от слёз и выпитого и выглядели свирепыми, что напомнило Хашираме Мадару. Разве эти два брата не делают с ним одно и то же? — С меня хватит вас всех, — тихо прорычал Хаширама, прижимая Изуну к татами дрожащими от гнева руками. — Чего ты добиваешься, говоря всё это, Изуна?! Неужели эти братья Учиха никогда не остановятся? Изуна ударился спиной о татами и закашлялся. Хаширама слегка ослабил хватку. — Хаширама, Мадара того не стоит. То, что он сделал, не стоит того, чтобы ты шёл на такой компромисс. Если хочешь, я могу помочь тебе. Пусть Кагуя унаследует титул отца. Когда он станет главой клана, я смогу уйти, и ты больше никогда меня не увидишь. Хаширама смотрел на Изуну; его лицо то краснело, то бледнело. — Вы… вы, за кого вы меня принимаете?! — воскликнул он, стиснув зубы. — В чём разница между тобой и Мадарой? Он угрожал мне, а ты? Пытаешься выслужиться передо мной? Думаешь, это заставит меня думать, что вы с Мадарой не на одной стороне? Вы оба вызываете у меня отвращение. Почему у Таджимы такие дети, как вы… Что велел вам отец перед смертью, и что вы на самом деле сделали? Грудь Хаширамы тяжело вздымалась; он кипел от ярости. Он с силой ударил Изуну по лицу, зарычав: — Кагуя называет меня матерью, я пошёл на уступки клану Учиха, приняв роль жены браке с Таджимой — вы и правда считаете меня какой-то женщиной и позволяете себе так издеваться надо мной? Кто дал вам наглость?! Боль в его лице немного отрезвила Изуну. Он прикрыл рукой покрасневшие заплаканные глаза и сказал: — Я так рад, что ты так думаешь… По крайней мере, так ты не позволишь этому ублюдку Мадаре легко тебя унизить. То, что он сделал, не стоило всего этого… — бормотал он. — Ты не представляешь, как сильно он меня ненавидит. Чтобы опозорить меня перед другими, он сговорился со старейшинами. Он заставил меня потерять лицо, но тот, кто погиб, был не просто моим подчинённым… он был ещё и членом нашего клана. Он давно стал бессердечным демоном… Как он мог так поступить! Мой подчинённый, он… у него дома есть родители, которые ждут его. Они выбрали его главой клана не затем, чтобы их ребёнок стал жертвой борьбы за власть! Я правда устал от него… Я больше так не хочу, Хаширама, понимаешь? Услышав эти слова, тот ослабил хватку на его одежде, отступил назад и сел на татами, не сводя глаз с лица Изуны. — Я не хотел ставить тебя в затруднительное положение… Даже старейшина Дайсуке сказал, что его смерть была случайной, и велел мне больше не создавать проблем, так как клану не нужны разногласия между нами, братьями… — голос Изуны дрогнул от волнения. — Поэтому мне пришлось это вытерпеть и принять всё на себя. Я искренне сожалею об этом, я так сильно сожалею… Если бы время можно было повернуть вспять, я бы не просил отца отдать ему глаза. Я бы работал вдвое усерднее, чтобы занять его место, и у тебя тогда рядом был бы отец. Кагуя тоже не остался бы без него, и другим твоим детям не пришлось бы приходить в этот мир, чтобы страдать. Каждый раз, когда я думаю об этом, я мечтаю проснуться от этого пьяного сна и вернуться в то время, когда отец был ещё жив. Я хочу, чтобы он был жив и здоров, чтобы… тебе не пришлось так страдать… — Хватит. Всё это неискупимо, Изуна. Ты больше не ребёнок… Хаширама взял стоявшее рядом сакэ и залпом его выпил. Если бы всё было так, как того желал Изуна, как же это было бы чудесно. Его сердце не было бы так измучено, Кагуя не был бы полон обиды, а Мадара в одиночку переносил бы все невзгоды. Возможно, это был бы неплохой конец. Рука Хаширамы, державшая кувшин, дрожала. Он слишком быстро выпил его и закашлялся; его лицо покраснело. От него разило алкоголем, но разум был необычайно ясен. Изуна сегодня поделился с ним столькими сокровенными мыслями, но только слова о Таджиме задели его за живое. Он поставил кувшин на стол, неуверенно встал и почувствовал себя совершенно измотанным. — Изуна, забудь эти слова. Это были просто пьяные бредни. Я не буду воспринимать их всерьёз, и ты тоже. Но хорошо, что ты их сказал. Если будешь держать всё в себе… однажды ты просто станешь ещё одним Мадарой. Хаширама хотел выйти из комнаты Изуны, но его взгляд упал на стол. На нём лежали разбросанные бумаги, и письмена на них показались Хашираме похожими на почерк Таджимы. Он подошёл к столу, разглядывая бумаги, и невольно погрузился в далёкие воспоминания. Изуна посмотрел на него и сказал: — Это… я скопировал у отца. Тебе нравится? Я знаю, что тебе нравятся каллиграфии отца. Мадара однажды попросил меня передать тебе их… Он просто смешон. Неужели он думал, что сможет подкупить тебя, подарив тебе его каллиграфии? Когда я расстроен, я копирую их… чтобы успокоиться. Они всё больше и больше похожи на отцовские. Теперь я думаю, что если буду усердно работать, то смогу стать таким же, как он. — …Ты не такой, как твой отец, — помолчав, тихо сказал Хаширама. — Никто из вас не он. Даже если у Мадары его глаза, а ты научишься его письму, никто из вас не он. — Хаширама, ты не думал о том, чтобы… отомстить Мадаре? Как ты можешь не иметь ни малейшей мысли о мести? С этими словами Изуна встал и подошёл к нему. Взгляд Хаширамы заострился, и он отмахнулся от его протянутой руки. — О чём ты? Я совершенно не понимаю. — Он думает, что может вечно обладать тобой благодаря своим бесстыдству и угрозам, но позволишь ли ты ему добиться своего? — словно одержимый, произнёс Изуна. — Ты можешь причинить ему боль, ты всегда мог это сделать. В этом мире страдают только те, кто испытывает чувства к дорогим людям. У меня всё ещё есть к нему немного братской привязанности, поэтому он так жестоко издевается надо мной, а он… ему дорог ты… Изуна крепко схватил Хашираму за руку и с силой прижал его к столу. Пытаясь вывернуться, тот споткнулся о столик, и они оба упали на татами. Изуна впился Хашираме в губы, игнорируя его сопротивление и укусы. Он настойчиво целовал его, чувствуя вкус крови во рту и продолжая так крепко держать его за запястье, что наверняка останутся синяки — злоба почти взяла верх над его рассудком. Наконец, спустя минуту, задыхаясь, Изуна отстранился от губ Хаширамы, прижимаясь к нему всем телом и обдавая горячим дыханием его шею. — Хаширама, чего ты пытаешься от него добиться? Будет ли от всего этого хоть какой-то результат?! — настойчиво спрашивал он. — Ты никогда не думал о том, чтобы заставить его испытать унижение, которое пережил наш отец? — Изуна, ты с ума сошёл?! — Да, я безумен! Хаширама, просто считай меня безумным. Изуна снова поцеловал его. Его руки блуждали по телу Хаширамы уже не с той благоговейной осторожностью их первой ночи. Необузданное желание Изуны, словно лесной пожар, перекинулось на Хашираму, в чём помогало и его опьянение. Он сопротивлялся, но боялся издать слишком много шума. Ради Хаширамы и чтобы убедить себя, Изуна снова произнёс эти безумные слова: — Считай это пощёчиной ему. Он так унизил отца, а теперь… я делаю то же самое с ним. Это возмездие ему! Масло в лампе догорело, испустив последний всплеск пламени, и комната погрузилась во тьму, в которой раздавались тяжёлое дыхание двух людей и возня их тел. Поцелуи Изуны беспорядочно покрывали щёки и шею Хаширамы. Тому следовало бы оттолкнуть его, но слова Изуны вызвали бурю в его сердце. Как всё было похоже! Мадара тогда совершил такой же постыдный поступок рядом с комнатой Таджимы. Чем Изуна тогда отличается от Мадары? Хаширама стиснул зубы и сказал: — Довольно, Изуна. Если ты хочешь сделать со мной что-то непристойное, зачем забивать себе голову всеми этими высокопарными причинами? — Он почувствовал, как Изуна напрягся, и продолжил: — Ты ничем от него не отличаешься… кроме того, что мне уже всё это надоело. Он слегка оттолкнул Изуну и приподнялся; его развязанный пояс больше не удерживал одежду, и Изуне открылся его обнажённый торс. — Помни, у меня нет к тебе никаких чувств. Даже если мы будем близки, я бы видел в тебе лишь замену Таджиме, — и он уничижительно рассмеялся. Таджиме такая месть показалась бы совершенно нелепой, но, возможно, только так они могли дать выход своей обиде. Глаза Изуны уже привыкли к темноте, и в ней он мог видеть соблазнительное тело Хаширамы. Он обхватил его за лодыжку и тихо позвал по имени. Хаширама лёг обратно, закрыл глаза и почувствовал дыхание Изуны на своей коже, мысленно повторяя имя Таджимы. Хотя это ни что иное, как самообман. В кромешной тьме Хаширама протянул руку вверх и погладил лицо Изуны, собирая воедино очертания Таджимы из своих воспоминаний. Изуна тем временем снял всю одежду с них обоих. Его губы и язык оставляли следы на коже Хаширамы, а затем, под его стоны, поцелуи постепенно спускались ниже. В Изуне вспыхнуло невыразимое желание к Хашираме; он хотел облизать каждый его дюйм от шеи до пальцев ног. Красота, которую он увидел ещё в юношестве, теперь была открыта ему без каких-либо ограничений, ещё более зрелая и манящая, чем прежде. Искусный язык Изуны заставил Хашираму стонать и зарываться в его волосы. Он крепко сжимал его, пока тот лизал его пупок, который был особенно чувствительным у Хаширамы, и вскоре почувствовал, как его окрепший член прижимается к животу. — Хаширама, ты такой красивый… Язык Изуны лизнул его головку, слизывая выступившую смазку; затем переместился к промежности и яичкам, вылизывая их подчистую. Хаширама долго не продержался и быстро кончил. Утолив его желание и проглотив белую, мутную жидкость, язык Изуны продолжил движение вниз. Ему нравились крепкие мышцы на ногах Хаширамы, выступающие косточки на лодыжках, изогнутые подъёмы стоп Хаширамы и аккуратные, округлые пальцы. Весь Хаширама предстал перед его глазами без малейшей утайки. Он помнил реакцию на касания каждого дюйма его кожи ещё с первой ночи и сейчас пользовался этим, доставляя ему наслаждение. Хаширама, тяжело дыша, понимал, что происходящее — всего лишь его собственная прихоть и недозволенное увлечение. Он закрыл лицо руками и старался по крупицам собирать следы Таджимы в Изуне. Изуна лёг, обнял его сбоку, поцеловал за ухом и хриплым голосом сказал: — Хаширама, я люблю каждую твою частичку, я так сильно люблю всё в тебе… ты так совершенен… Он целовал его за ухом, а его твёрдый, толстый член упирался ему в бедро. Тело Хаширамы невольно отреагировало на этот интимный контакт. Он чувствовал тепло Изуны; его молодое, крепкое телосложение отличалось от тела Таджимы. — Хаширама, поговори со мной… Умоляю тебя… — Таджима… — произнёс Хаширама и поджал губы, проглотив ком в горле от такого притворства. Изуна прижал его к себе, нежно потираясь о него, и вспомнил, как отец предавался разврату с Хаширамой в женском теле. — Хаширама, ты слишком напряжён… Ты можешь попробовать принять другой облик… более чувствительный, более распутный, и ты увидишь во мне своего отца… Под восторженным взглядом Изуны тот превратился в женщину с округлыми формами. Всё, что предстало его взору, было слишком чудесно, и он вновь начал поклонение этому телу — такую красоту нельзя было игнорировать. Его руки ласкали упругую, полную грудь, столь прекрасную в лунном свете, что невозможно было отвести взгляд. Он принялся облизывать и покусывать набухшие вишенки сосков. Колышущаяся нежная плоть грудей выглядела особенно соблазнительно под прикосновениями его ладоней. Изуна слегка забеспокоился, что не сможет доставить Хашираме наилучшие ощущения, поэтому взглянул на выражение его лица. Тот прикусил нижнюю губу, но стон всё же сорвался с его губ; нахмуренные брови говорили, что он сдерживается и будто что-то терпит, но его щёки пылали от желания. Это успокоило Изуну, и он зарылся лицом между грудей Хаширамы — их гладкие холмики ощущались совершенно иначе, нежели мужская грудь. Хаширама лежал под ним, закрыв глаза, но это лишь обострило его постыдное удовольствие — каждое ощущение движения языка на его груди заставляло его густо краснеть. Его лоно уже сочилось жидкостью по чувствительным внутренним стенкам, грозя вытечь наружу. Пока Хаширама пытался скрыть эту реакцию, рука Изуны внезапно нырнула прямо туда. Длинные, тонкие пальцы проникли внутрь, наткнувшись на липкую жидкость и издав влажный, чавкающий звук при движении. У Хаширамы перехватило дыхание; он жадно хватал ртом воздух. Пальцы Изуны были искуснее, чем он предполагал: время от времени они кружили по клитору, затем снова проникали в его отверстие, растягивая его. Хаширама чувствовал, что уже переполнен смазкой, вытекающей наружу; он сжимался изнутри, удерживая в себе пальцы Изуны. Тот уже жаждал погрузить свой ствол в глубину этого влажного цветка, но в первый раз не стоило торопиться. Он переплёл их пальцы, поцеловал Хашираму и прошептал ему на ухо: — Ты такой мокрый, Хаширама, уже не терпится? Его напускная фамильярность заставила румянец на щеках Хаширамы разгореться с новой силой. Изуна сосредоточился на клиторе и потёр его шершавыми подушечками пальцев. Хаширама извивался под ним, скользя своей пышной грудью о его торс и заставляя сердце Изуны биться чаще. Наконец, не выдержав долго таких ласк, Хаширама кончил и извергнул из своей дырочки соки любви. Изуна поднял ладонь, наблюдая, как они растекаются меж его пальцев, и слизал их — этот вкус воскресил с новой силой воспоминания о той ночи, когда он впервые оказался между прекрасных ног Хаширамы. Он нежно потёрся щекой о гладкую кожу внутренней стороны его бедра, погладил его рукой, всё ещё покрытой смазкой, оставляя влажный след на коже. Хаширама нахмурился; ему не нравилось принесённое этим ощущение прохлады, но, не успел он пожаловаться, как влажный, горячий язык Изуны стал облизывать это место, слизывая смазку с чувствительной кожи бедра, и Хаширама не сдержал крика удовольствия, непроизвольно широко раскрыв ноги. Он изогнулся в талии, пытаясь сменить неловкую позу, но для Изуны это было больше похоже на приглашение к его распустившемуся цветку лона. На ягодицы Хаширамы легли ладони, а язык переместился от бедра к складкам половых губ. Раздвинув их, Изуна поласкал клитор, а затем спустился ниже, проникая прямо во влагалище и кружа языком во влажном, скользком проходе. Чувствуя невыносимо приятный зуд между ног от ощущения слегка шершавого языка, Хаширама стонал и покачивал бёдрами, но Изуна крепко держал его, пока, наконец, тот не достиг пика снова, и поток жидкости хлынул из него, заполнив рот Изуны, который вылизал всё дочиста, не позволив ни капле пролиться с его губ. Оргазм ослабил тело Хаширамы, но испытываемое им удовольствие не прекращалось и продолжало нарастать благодаря тому, что Изуна ещё вылизывал остатки его смазки. Этот зуд в нутре почти сводил его с ума; Хаширама схватил Изуну за волосы и простонал: — Таджима, давай… скорее, пожалуйста… Его грудь яро вздымалась с каждым стоном. Изуна в восхищении прижался щекой к плоскому животу Хаширамы, дважды поцеловав его. Если бы тот не подталкивал его, возможно, он смог бы уделить этому телу больше внимания и ласки. — Как пожелаешь… И с этими словами его каменно стоящий член вошёл в Хашираму, упёршись головкой прямо в шейку матки. Дырочка резко сократилось от проникновения, и её снова переполнила смазка, стекающая вниз с каждым толчком Изуны. Всепоглощающее наслаждение наполнило Хашираму. Изуна поднял взгляд на его раскрасневшееся лицо с выражением экстаза на нём; его глаза были затуманены, и он смотрел на Изуну так, словно на хозяина своей жизни. Изуна почувствовал новый прилив удовольствия; он перевернул Хашираму на бок, а сам лёг сзади, не прекращая входить в него, и поднял его ногу. Сзади он видел, как полные груди соблазнительно колыхались в такт его движениям. Изуна чувствовал, как напряжение скручивается внизу живота; сегодня это чувство было ещё более выраженным, чем в прошлый раз. Он ясно чувствовал, что Хаширама принял его, что он овладел им. Доведённый этой мыслью до края, он достиг пика экстаза, издав низкий рык и вжавшись в Хашираму, войдя до упора и замерев, извергая поток семени в его дырочку. Хаширама почувствовал жжение во внутренних стенках, ноги его обмякли, и его накрыл новый оргазм. Изуна, тяжело дыша, повернул его на спину и взобрался сверху, целуя и лаская груди, о которых так долго мечтал. Он зарылся лицом в их плоть, вдыхая их сладкий аромат и слизывая капельки пота. Хаширама впился ногтями ему в спину; Изуна не возражал. Его опавший член снова затвердел, и Хаширама, почувствовав это, с ноткой страха сказал: — Хватит, хватит… — Хаширама… пожалуйста… ты так прекрасен, я… я не могу себя контролировать… — произнёс Изуна, лаская его тело и вспоминая сокровенные образы из прошлого, когда он видел его в объятиях отца. Он поставил Хашираму на колени и стал мять пышные ягодицы, отчего из его лона стала интенсивнее вытекать сперма. Белая жидкость на розовом входе во влагалище выглядела невероятно развратно. Изуна стал оглаживать его пальцами, вызывая невольные стоны удовольствия у Хаширамы, и снова вошёл внутрь. Ненасытная пещерка поглотила его твёрдый ствол, а ноги Хаширамы подкосились под давлением безумных толчков Изуны. Он почти лежал на татами, лишь ягодицы торчали вверх. Изуна взглянул на эти упругие, округлые полушария и не удержался от шлепка по ним. Боль была лёгкой, но невероятно возбуждающей. И без того тугое влагалище сжалось ещё сильнее, и Хаширама издал ещё один соблазнительный стон. Изуна поднял руку и снова легонько шлёпнул его в такт очередному толчку внутрь. Мир кружился перед глазами Хаширамы. В его лоно непрерывно проникал член, его ягодицы звонко шлёпали, другая рука массировала его грудь, а об спину тёрся щетинистый подбородок. Казалось, каждая чувствительная точка на его теле была под контролем Изуны. Ему вспомнились сцены интимных моментов с Таджимой, те многочисленные дни и ночи, когда они были вместе кожа к коже, и Таджима шептал ему на ухо развратные, грубые глупости: «Моя сучка… моя маленькая шлюшка, только моя…» Эти слова заставляли его краснеть. — Хаширама… Я люблю тебя… Ты так прекрасен… — голос Изуны, нежно целующего его спину, словно слился с этими воспоминаниями. Под двойным влиянием воспоминаний и ощущений тела он задрожал и достиг новой кульминации, но Изуна всё ещё не собирался его отпускать. Он снова и снова доставал своим стволом до чувствительной шейки матки, и уже после оргазма из Хаширамы хлынула струя жидкости, пропитывая всё под ними. В этот момент все его силы были окончательно исчерпаны, и он рухнул вниз. Изуна ещё не успел кончить. Желая удовлетворить своё желание, но не смея войти в этот рай снова, он обнял Хашираму, вдыхая его запах и трясь членом между ног Хаширамы, время от времени пощипывая его соски. Наконец, Изуна извергнул своё семя на его бёдра и, тяжело дыша, обнял Хашираму ещё крепче, чувствуя жар и пот его тела. Его неповторимый аромат принёс ему умиротворение. Тому потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Почувствовав, что силы немного восстановились, он оттолкнул Изуну, пытавшегося его поцеловать. — Хаширама? — Изуна всё ещё не очнулся от своих плывущих в мареве мыслей. Лишь когда ночной холод остудил тепло тела Хаширамы, он пришёл в себя. Близость, которая была между ними всего несколько минут назад, теперь ощущалась как любовный сон, разрушенный рассветом, оставляя после себя горько-сладкое чувство. — Почти рассвело, тебе пора собираться, — хриплый голос Хаширамы звучал с ноткой безразличия. Он оделся и взглянул на сине-фиолетовое небо за окном. Распахнув его, он сел на подоконник, позволяя пронизывающему ветру развеивать его волосы и полы одежды, придавая ему загадочную ауру. В глазах Изуны Хаширама в этот момент казался чрезмерно бессердечным. Он не выказал никаких эмоций по отношению к страсти и близости, которые они только что разделили, словно это была всего лишь месть Мадаре, как он и сказал в начале. Хаширама легко подавил свои эмоции, и, перестав видеть в нём замену Таджимы, даже не взглянул на него. — Хаширама… — Изуна смотрел на его длинные волосы, развевавшиеся на ночном ветру. Тот заправил их за ухо, взглянул на него и ждал, когда он продолжит. — Ты жалеешь об этом? — Не о чем жалеть. Я не женщина, чтобы плакать о целомудрии, — Хаширама опустил глаза. — Я уже предал твоего отца, так что поздно об этом спрашивать. Один раз или два… уже не имеет значения. Вы двое действительно принимаете меня за женщину? — он посмотрел на Изуну с ноткой сарказма. Изуна почувствовал, как его лицо вспыхнуло от пристального взгляда Хаширамы. Тот издал холодный смешок и взглянул на бескрайнее небо. Его индигово-голубой цвет был глубже моря, заставляя сердце замирать. В этот момент он почувствовал, что ему больше не нужно ничего — ни принципы, ни гордость — пусть всё это катится к чёрту! Он должен взять Кагую и отправиться, куда им вздумается… Однако, когда его открытая ветру кожа покрылась мурашками, Хаширама резко вернулся к реальности. Он услышал, как Изуна сказал: — Хаширама, однажды ты обретёшь свободу, о которой мечтаешь… — Какая ирония, что ты об этом говоришь. С этими словами он спрыгнул из окна наружу и вернулся в свою комнату, чтобы скрыть все последствия этой ночи. Изуна прислонился к подоконнику, провожая взглядом удаляющегося Хашираму. Лоб пульсировал — последствия похмелья давали о себе знать особенно сильно. Он получил то, чего так долго ждал, но чувствовал себя опустошённым. Холодный ветер продувал сквозь одежду — весенний воздух был ещё довольно прохладен.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!