Диспуты

Время превратилось в тягучее, маслянистое марево, где дни не отделялись один от другого. Гноитель больше не устраивал ярких спектаклей, он перешел к методичному изматыванию. Регулярно, как по часам, из пустоты доносился его довольный голос, напоминающий о процессе «перевоспитания», и Феанаро, стиснув зубы, шел к ложу. На мониторах в эти моменты всегда всплывали лица Майтимо и Фингона, напоминая о цене любого бунта. Их близость со временем изменилась. Оказалось, что вопрос страсти механически не решался: Гноитель обладал слишком тонким нюхом на фальшь. Феанаро пришлось подойти к задаче творчески, как он подходил ко всему в своей жизни. Чтобы не дать Хаосу повода вновь терзать сыновей, он начал выстраивать эту навязанную близость как сложную, выверенную симфонию. Он научился находить в Мелькоре не просто врага, а живой, податливый материал, из которого своим мастерством высекал искры настоящего, хоть и отравленного жара. Это было омерзительно, но творческий азарт невольно помогал ему выносить бесконечные повторения. Вопрос с обсидиановой купелью тоже перестал быть поводом для простых стычек. Чтобы занять свои беспокойные души, они превратили право первого омовения в приз в бесконечных диспутах. Оба они были мыслителями и теоретиками, и теперь вечность была заполнена яростными спорами о строении материи, природе Музыки или ошибках творения Арды. Кто кого переспорил в том или ином вопросе теории, тот и шел в черную воду первым. Иногда эти дебаты затягивались на часы, превращаясь в единственное, что позволяло им не спятить в этом вакууме. Пока один торжествующе погружался в воду, другой сидел, завернутый в простыню, и уже готовил контраргументы для следующего раунда. К исходу первой тысячи лет они стали идеальными пленниками: два врага, которые настолько проросли друг в друга через навязанную страсть и интеллектуальные битвы, что уже сами не могли понять, где кончается их собственная воля. Удавка «якорей» в Ангбанде за это время вросла в сознание Феанаро, став его вторым позвоночником. Мелькор же, лишенный былой ярости, стал для него единственным собеседником, способным оценить полет его мысли, и единственной плотью, которую он научился гранить с такой болезненной, творческой искренностью. Однажды их бесконечный интеллектуальный поединок заложил крутой вираж. Мелькор, сидевший на краю ложа и задумчиво перебиравший пальцами тонкие звенья своих цепей, внезапно поднял взгляд на Феанаро. В его глазах, всё еще отражавших медовое сияние ламп, вспыхнул опасный, почти азартный огонек. — А слабо об этом поспорить? — он обвел рукой зал, экраны со звездами и само их измятое ложе. — На купель, мастер. Давай препарируем то, что с нами происходит. Не теорию струн и не плотность эфира, а нас. Здесь и сейчас. Феанаро, который в этот момент как раз обдумывал очередной аргумент о несовершенстве телесной оболочки Валар, на мгновение замер. Вызов был брошен в самую сердцевину его боли, в ту зону, которую он тысячи лет старательно обносил стенами холодного анализа. Но огонь в его духе, не угасший даже в этой гнили, отозвался мгновенно. Он выпрямился, поправляя складки простыни на плечах. — Принимаю, — коротко отрезал он. — Начинай, Разрушитель. Посмотрим, хватит ли у тебя честности не скатиться в нытье о своем падении. Мелькор криво усмехнулся и подался вперед, так что золотые браслеты на его щиколках негромко звякнули. — Мой тезис прост: мы не жертвы, Феанаро. Мы — соавторы. Гноитель лишь предоставил холст и краску, но картину пишем мы. Твоя «страсть», которой ты меня «гранишь»... ты ведь уже не можешь отличить, где заканчивается спасение сына и где начинается твое собственное, изголодавшееся по власти эго. Ты наслаждаешься этим, потому что здесь ты — единственный демиург. Ты пересоздал меня под себя. И это не пытка, это твой высший шедевр, который ты боишься признать. Феанаро сощурился, и его пальцы судорожно впились в край матраса. — Ложный посыл, Моринготто. Ты путаешь адаптацию с созиданием. Мой разум остается чист, а то, что тело научилось извлекать искры из твоей скверны — лишь свидетельство совершенства моей природы, способной подчинить даже такой мусор, как ты. Я не соавтор, я — пленник, который научился использовать кандалы как инструмент. Твое же «наслаждение» — это лишь стокгольмский синдром поверженного бога, который готов лобызать руку своего палача, лишь бы не оставаться в пустоте. Ты зависим от моей ненависти больше, чем я от твоего тела. Они сцепились в этом споре с яростью, которой не знали уже сотни лет. Это был самоанализ на двоих, безжалостное вскрытие их общей гнили. Они швыряли друг в друга обвинениями, цитатами из Музыки и физиологическими подробностями их близости, пытаясь выяснить, кто из них пал глубже. В этом споре не было места брезгливости — только острая, хирургическая честность двух существ, которые за тысячу лет стали одним пульсирующим узлом. Спор начался негромко, но быстро перерос в яростное препарирование их общего существования. Они сидели друг напротив друга, два величайших разума Арды, обернутые в позорные простыни, и их слова резали воздух острее, чем когда-то мечи. — Ты называешь себя мастером, который «градит» материал, — начал Мелькор, и его голос в пустом зале звучал пугающе отчетливо. — Но посмотри на свои руки, Феанаро. Ты ведь давно перестал закрывать глаза. Ты не просто выполняешь приказ — ты упиваешься тем, что единственный во всех мирах имеешь право Искажать Исказителя. Твой творческий азарт — это форма самой черной гордыни. Ты не спасаешь сыновей, ты используешь их как оправдание, чтобы безнаказанно наслаждаться своей властью над поверженным богом. Феанаро вскинулся, и его глаза вспыхнули темным, опасным пламенем, которое Гноитель так тщательно в нем взращивал. — Мое «наслаждение» — это лишь побочный продукт моей жизненной силы, которую даже эта бездна не может иссушить! — отрезал он. — Я не соавтор этого безумия. Ты же, Мелькор, находишь в этом акте единственное подтверждение своей значимости. Ты стал шлюхой Хаоса, потому что тебе невыносимо быть забытым. Тебе нужно, чтобы я касался тебя, пусть даже с ненавистью, потому что это единственное, что связывает тебя с реальностью. Ты боишься одиночества больше, чем боли, и это делает тебя ничтожным. Они спорили часами. Мелькор доказывал, что Феанаро уже давно перестал быть эльфом и стал зеркальным отражением своего врага. Он припоминал ему каждый укус, каждую вспышку искренней, не навязанной страсти, утверждая, что Феанаро «достроил» Гноителю его ад, привнеся в него эстетику и разум. Феанаро в ответ методично вскрывал психологическую зависимость Мелькора: он указывал на то, как Вала начинает звенеть браслетами в ожидании его прихода, как его тело само выгибается навстречу рукам мастера. Он доказывал, что Мелькор добровольно сдал свою божественную волю в обмен на возможность быть «обработанным» величайшим творцом, превращая свою муку в извращенный культ самопожертвования. Постепенно ярость спора начала сменяться ледяным, прозрачным осознанием. Они доспорились до точки, где аргументы закончились, оставив лишь голую, неприглядную истину. — Значит... — Феанаро первым уронил руки на колени, и его плечи поникли. — Мы оба лжем себе. Я — о том, что я чист и лишь исполняю долг. Ты — о том, что ты всё еще властвуешь над ситуацией через свое «удовольствие». — Мы стали единым целым, мастер, — тихо отозвался Мелькор, и в его глазах отразилось бесконечное, звездное небо экранов. — Гноитель не просто запер нас в одной комнате. Он сплавил нас. Твоя ненависть — это топливо для моего существования, а мое тело — единственный холст для твоего выжившего гения. Мы — зацикленная петля. Если я исчезну, ты сгоришь от невостребованности своего пламени. Если ты перестанешь меня истязать своей «лаской», я растворюсь в пустоте. Они замолчали, глядя друг на друга. Осознание было полным: они не враги, не любовники и даже не пленники в классическом смысле. Они — две половины одного уродливого механизма, который Гноитель запустил вечность назад. Феанаро понял, что он действительно начал любить это осквернение, потому что оно давало ему смысл, а Мелькор осознал, что его падение стало окончательным именно в тот момент, когда он начал ждать прикосновений своего палача. В этой тишине право первого омовения в купели показалось им обоим настолько ничтожным, что они еще долго не могли пошевелиться, раздавленные тяжестью собственного открытия.