Дагоррат в простыне

Осквернитель не стал аплодировать их честности. Он не стал комментировать их прозрение. Он просто взял... и выпустил их. Это произошло мгновенно, без предупреждения, сразу после того, как последние слова Мелькора о «едином целом» повисли в медовом воздухе спальни. Реальность «Нигде» не растворилась, она лопнула, как перезрелый гнойник, и в ту же секунду на них обрушился мир. Арда. Они стояли на холодном, каменистом склоне под высоким, пронзительно-голубым небом Эндорэ. Ветер, настоящий, пахнущий солью и сухой травой, ударил в лица, обжигая легкие, отвыкшие от живого воздуха. И это было самым жестоким, что Гноитель мог сделать. Они стояли друг напротив друга — нагие, босые, всё еще хранящие на коже запах черной купели и того самого вина. На бледной шее Мелькора отчетливо горели багровые метки от зубов Феанаро, а в глазах обоих застыл одинаковый, невыносимый ужас осознания. Тысяча лет гниения в четырех стенах не была забыта; она осталась в их мышцах, в их реакциях, в том, как они невольно потянулись друг к другу в поисках привычной опоры, когда мир вокруг качнулся. Феанаро задохнулся от этой внезапной свободы, которая ощущалась как смертный приговор. Он посмотрел на свои руки — руки мастера, которые только что «гранили» тело врага, — и увидел на них невидимую, но несмываемую слизь. Он был в Арде. Он был свободен. Но он больше не был тем Феанаро, который уходил из Валинора. Он был существом, которое научилось находить вкус в осквернении Валы. Мелькор сжался, прикрывая руками свою тщедушную наготу. Его золотые браслеты — теперь просто тонкие полоски металла без цепочек — издевательски блестели на солнце. Он смотрел на Феанаро, и в его взгляде не было воли к власти. Была лишь растерянность и дикая, постыдная потребность вернуть ту душную «спальню», где всё было понятно и где он был «алмазом» в руках этого эльфа. Гноитель выпустил их не ради милосердия. Он выпустил их, чтобы они несли эту заразу в мир. Чтобы Майтимо, увидев отца, прочел в его глазах всё, что тот делал ради него тысячу лет. Чтобы Мелькор, вернувшись к своим легионам, навсегда остался тем «нижним», чье тело помнит ласку врага. Они стояли под чистым небом, два изувеченных духа, не зная, куда идти и как смотреть в глаза живым, потому что Арда теперь была для них слишком яркой, слишком чистой и абсолютно чужой. Простыня упала сверху, тяжелым белым облаком накрыв обоих. Она была одна на двоих — огромная, из той самой «спальни», всё еще пахнущая медовым светом ламп и их общим позором. Голос Гноителя, прозвучавший прямо из лазурной синевы неба, был полон издевательского, почти отеческого участия: — Вы б оделись, драгоценные мои. Тут Дагор Дагорат намечается, Последняя Битва, все дела... А вы на будущем поле боя стоите в чем мать родила. Как будто из дома терпимости сбежали в разгар смены. Несолидно для творцов истории, право слово. Феанаро судорожно схватился за край ткани, пытаясь прикрыться, и его пальцы встретились с пальцами Мелькора, который тянул простыню на себя с тем же лихорадочным отчаянием. В этом жесте, в этом привычном дележе ресурса, было столько накопленного за тысячу лет автоматизма, что Феанаро едва не вырвало. Прямо перед ними, на горизонте, уже поднимались столбы пыли — это шли воинства Валар и людей на Последнюю Битву. И где-то там, среди знамен, были его сыновья и братья, которые скоро увидят своего отца в компании тщедушного, помеченного зубами Мелькора, завернутого с ним в одну простыню. Мелькор внезапно согнулся пополам, и из его горла вырвался сухой, лающий звук, который быстро перерос в настоящую истерику. Он хохотал, захлебываясь и всхлипывая, роняя голову на грудь, а золотые браслеты на его запястьях звенели в такт этим судорогам. Это был смех существа, чей разум окончательно сдался перед лицом абсолютного абсурда. Феанаро, стоявший неподвижно, как изваяние из белого мрамора, смотрел на него с ледяной яростью. Ему было совсем не до смеха. Каждое мгновение пребывания здесь, на виду у всей Арды, в этом позорном виде, жгло его дух сильнее, чем пламя его собственной смерти. — Да что?! — прошипел он, хватая Мелькора за плечо и встряхивая его. — О чем ты ржешь, мразь? Ты не слышал? Там наши войска! Там битва, которая решит судьбу мира! Мелькор поднял на него лицо, мокрое от слез и искаженное идиотским весельем. Он едва выговорил слова, задыхаясь от нового приступа хохота: — Да мы... сейчас... Феанаро, ты не понимаешь? Ни ты, ни я... ни один из нас не согласится встретить пришедших на битву голым. Наша гордость... твоя «чистота»... Он ткнул пальцем в сторону приближающихся знамен на горизонте и снова зашелся в кашляющем смехе. — Дагоррат у нас начнется... с битвы за... простыню! Единственный способ не сдохнуть от стыда прямо сейчас — это отобрать её друг у друга! Феанаро замер лишь на мгновение, глядя на то, как Мелькор захлебывается своим позорным смехом. Его разум, способный постичь гармонию звезд и крепость алмаза, в один миг переплавил унижение в ту самую яростную прямоту, которая когда-то заставила его восстать против всей мощи Валинора. Он не стал рвать простыню на части. Он не стал толкать врага в пыль. С резким, властным движением Феанаро рванул ткань на себя, но не для того, чтобы отобрать ее, а чтобы широким жестом обернуть ее вокруг них обоих. Он шагнул вплотную к Мелькору, заставляя того умолкнуть от неожиданности, и туго перехватил концы белого полотна, скрепляя их мертвой хваткой мастера. Они оказались скованы этой тканью, прижаты друг к другу так же тесно, как в обсидиановой купели, став единым, странным и пугающим изваянием из белого шелка и живой плоти. Феанаро выпрямился, задирая подбородок, и его глаза вспыхнули тем первозданным пламенем, которое не смог погасить даже Гноитель. — Я не стану прятаться, — чеканил он, и его голос, чистый и звонкий, разнесся над каменистой пустошью, перекрывая свист ветра. — И драки не будет. Мы пойдем так. Мелькор перестал смеяться. Он стоял, прижатый к теплому боку эльфа, чувствуя кожей его неистовую волю, и в его глазах отразилось запоздалое, ошеломленное узнавание. Перед ним был тот самый Феанаро, который не боялся ничего в подлунном мире. — Идем, — приказал Феанаро, делая первый шаг и увлекая Валу за собой. — И пусть эти пресветлые Валар смотрят. Мы принесем им правду о том, что такое настоящая Тьма и чего стоит выживание в ней. Пошли они все. Мы — это мы. И эта простыня — наше знамя. И они пошли. Нелепая, величественная и страшная пара, обернутая в одну простыню, как в общий саван или в венец своего позора. Они шли по выжженной равнине навстречу надвигающейся буре Дагор Дагората. Белая простыня, ставшая их общим одеянием, хлопала на ветру, как разодранный парус. Впереди, из золотистого марева и пыли, соткались исполинские фигуры. Валар. Пресветлые стихии Арды, облаченные в сияние и гнев, замерли, глядя на это немыслимое зрелище. Манвэ опустил свой скипетр, Тулкас сжал кулаки, а Турин Турамбар, стоящий в авангарде со своим черным мечом Гуртангом, сделал шаг вперед, и в его глазах, полных памяти о земных муках, отразилось полное, ослепляющее недоумение. — Феанаро? — голос Манвэ прозвучал как гром в горах. — Что это... Мелькор?! Тень накрыла двоих путников, но Феанаро не замедлил шага. Он еще крепче перехватил край простыни, почти прижимая Мелькора к себе, и вскинул голову. В его взгляде не было вины. Там было лишь ледяное, окончательное владение своей судьбой. — Мое! — выкрикнул он, и этот возглас, звонкий и беспощадный, заставил стихии отшатнуться. — Не отдам. Вы бросили его в Пустоту, вы забыли о нем, вы позволили Хаосу сделать с нами то, о чем ваши светлые умы не смеют даже помыслить. Он почувствовал, как Мелькор вздрогнул, услышав это «мое», и как золотые браслеты на его запястьях жалобно звякнули под белой тканью. Феанаро перевел взгляд на Турина, чей черный меч уже начал наливаться багровым светом, жаждущим крови Врага. — Дружище, убери Гуртанг, — почти буднично, с пугающим спокойствием произнес Феанаро. — Ты не убьешь его. Не сегодня. Твой клинок слишком чист для той гнили, через которую мы прошли.