Допиться до Айнулиндале

Маглор не прикасался к арфе многие века — с тех самых пор как брат вышел к нему в черном доспехе, его руки, когда-то рождавшие чистейший звук, теперь казались ему слишком тяжелыми для струн. Он сидел в тени, молчаливый и призрачный, глядя на отца, который притащил в их дом саму погибель мира. Феанаро долго смотрел на Мелькора, мрачно цедящего вино. В его памяти всё еще стоял тот неземной, переливчатый свист, который в их первый вечер в аду разогнал туман самого черного опьянения. То единственное, что связывало тогда идиотически хихикающего бога с тем великим замыслом, который он когда-то предал. — А ты помнишь, что ты свистел? — негромко спросил Феанаро, и в его глазах вспыхнул опасный, творческий интерес. — Сделай так еще раз. Мелькор поднял голову, и в его глазах, отражавших пламя свечей, промелькнула тень старого лукавства. Он облизнул губы, на которых всё еще ощущался вкус легкого вина, и хрипло усмехнулся: — У тебя... у тебя вина столько не будет, мастер. Чтобы я снова начал петь Эру, мне нужно забыть, что я вообще существую. Майтимо, сидевший напротив, молча встал. Его движения были скупыми и четкими. Он подошел к тяжелому сундуку в углу и достал оттуда оплетенную кожей бутыль, от которой исходил резкий, обжигающий запах. — Есть гномский спирт, — коротко сказал он, вышибая пробку. — Самое то для забытья. Мелькора напоили снова. На этот раз не было медовых ламп Гноителя — был лишь суровый уют дома, пахнущий деревом и железом. Спирт действовал быстро: тощее тело бывшего Вала обмякло, на лице расплылась та самая блаженная идиотская улыбка. И тогда он снова засвистел. Это была Айнулиндалэ — та самая партия, которую ему выдал Творец в самом начале, и которую он никогда не исполнял для мира. Звуки были такими чистыми, что воздух в комнате начал вибрировать. Это был свист звездных сфер, рокот океанов, которые еще не знали штормов, и шепот света, который еще не был украден. Маглор вздрогнул. Его пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно дернулись, повторяя ритм. Он медленно протянул руку к арфе, стоявшей в чехле у стены, и инструмент, словно почувствовав зов, отозвался тихим, жалобным стоном. Мастер песен прикрыл глаза, ловя эти невероятные, переливчатые звуки, исходящие от пьяного, облитого спиртом врага. Он начал разучивать мелодию. Тихие, робкие переборы струн стали сплетаться с божественным свистом Мелькора. Маглор ловил каждую интонацию, каждый поворот этой запретной гармонии, переводя ее на язык эльфийских струн. Феанаро сидел рядом, подперев голову рукой, и смотрел на это безумие. Его сын — величайший певец эльдар — аккомпанировал пьяному богу Тьмы, который с идиотской улыбкой насвистывал музыку сотворения мира. В этом был такой запредельный, невыносимый абсурд, что Феанаро впервые за тысячи лет почувствовал, как к горлу подступает не тошнота, а горькое, очищающее спокойствие. Похоже, в лексиконе нолдор, чьи судьбы были опалены пламенем Гноителя, появится новый, жаргонизм, понятный лишь узкому кругу знающих истинную цену тишины в Амане. «Напиться до Айнулиндалэ» — та самая грань, за которой гордость окончательно растворяется в спирту, а вековая ненависть затихает, уступая место чистому, идиотскому и божественному безумию. Мелькор, окончательно ушедший в хмельное небытие, уронил голову на плечо Феанаро. Его свист постепенно затихал, переходя в невнятное, по-детски беззащитное сопение. Маглор продолжал перебирать струны, запечатлевая в памяти последние ноты той невозможной партии, которую он — единственный из эльдар — теперь знал до конца. Майтимо и Финдекано молча допивали гномский спирт, глядя на своего отца. Феанаро сидел неподвижно, не пытаясь сбросить с себя спящего врага. Он чувствовал тяжесть этой головы на своем плече.