«Опять двадцать пять, Мелоди!»

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, каждый из которых тянулся как резиновый жгут, который вот-вот лопнет. Джанет вроде любит. Или пытается себя убедить в этом. Её губы помнят вкус помады Мелоди, сладковато-химический, с привкусом чего-то искусственного. Она целует её в ответ, потому что так надо, потому что так правильно в этих отношениях, которые держатся в тайне. И получает тепло — да, тепло есть. Чужое тело, чужие руки, чужая постель. Но внутри, глубоко в груди, где-то под рёбрами, гнездится холодный комок, который растёт с каждым днём. Она чувствует это. Чувствует, как свобода ускользает сквозь пальцы, как песок в старых часах её бабушки. Каждое утро она просыпается с мыслью, что сегодня — последний нормальный день. Каждый вечер засыпает с уверенностью, что завтра всё рухнет. Это чувство знакомо ... оно похоже на тот момент, когда стоишь на краю крыши и смотришь вниз. Сердце колотится, ладони потеют, а внутри лишь пустота и звон. Как только она вступила в первые отношения, что-то внутри неё сломалось. Или испачкалось. Она ощущает себя вымазанной в грязи, не физически, а как-то глубже, на уровне души. Грязь эта не смывается душем, не отстирывается мылом. Она въелась под кожу, поселилась в каждой клетке. Джанет скучает по своему невинному образу. Помнит, как смеялась над глупыми шутками, как краснела от комплиментов, как верила, что любовь — это что-то светлое и простое. Теперь она смотрит на себя в зеркало и не узнаёт. Глаза те же, но взгляд чужой. Уставший. Старый. Она скучает по тому, как любила Эдгара. По той лёгкости, по тому трепету, когда он просто смотрел на неё с другого конца класса. По тому, как сердце замирало от случайного прикосновения пальцев при передаче тетради. Эдгар был безопасным. Эдгар был правильным. Эдгар это мальчик с добрыми глазами и неловкой улыбкой, который никогда бы не сделал ей больно. А ведь Эдгар хотел пригласить меня сегодня. Джанет сжимает край своей юбки так сильно, что костяшки пальцев белеют. Если бы я выбрала Эдгара, была бы нормальная любовь. Простая. Понятная. Та, о которой пишут в книгах и показывают в глупых подростковых фильмах. А не это.... с учительницей, с запретами, с вечным страхом, что кто-то узнает. «Как эта сумасшедшая тётка вообще мне нравилась?!» — мысль обжигает, как пощёчина. Джанет сама не понимает ответа. Может быть, ей просто хотелось внимания. Может быть, ей просто было одиноко. А может быть, Мелоди просто сломала что-то у неё в голове – незаметно, постепенно, день за днём. Девочка жалеет. Себя. Своё время. Своё доверие. Свою разбитую наивность, которая лежит где-то на дне её души осколками битого стекла.

***

В кабинете музыки пахло пылью, старой древесиной и чем-то сладковато-затхлым, то ли забытым чьим-то парфюмом, то ли духами самой Мелоди, которые она оставляла везде, как метку территории. Шторы были задёрнуты неплотно, сквозь щели пробивался бледный уличный свет, разрезая полумрак на неровные полосы. На стенах висели портреты забытых композиторов, их глаза следили молчаливо и осуждающе. Учительница и ученица сидели за одним столом — слишком близко для учителя и ученицы, слишком далеко для влюблённых. Между ними лежала открытая тетрадь с нотами, но никто не смотрел в неё. Мелоди водила пальцем по тыльной стороне ладони Джанет медленно, почти невесомо, оставляя за собой дорожку мурашек. Джанет сидела неподвижно, как кролик перед удавом. Ей хотелось отодвинуться, но тело не слушалось. Или слушалось слишком хорошо, приученное за четырнадцать дней к этим прикосновениям. Они хранили свои отношения в тайне. Каждый шорох за дверью заставлял Джанет вздрагивать. Мелоди же, наоборот, казалось, наслаждалась опасностью. Её улыбка была слишком спокойной, её пальцы были слишком уверенными. Звонок прозвенел резко, разрывая тишину как бритва. Джанет подскочила на месте, сердце ухнуло куда-то вниз, в живот. Мелоди не торопилась убирать руку. — Беги, котёночек, — прошептала она с ленивой усмешкой. — Увидимся после. Джанет выскочила из кабинета, не оглядываясь. В коридоре она прислонилась спиной к холодной стене и выдохнула так, будто не дышала последние пятнадцать минут. Ладони дрожали. На тыльной стороне кисти всё ещё горел след от пальцев Мелоди. Весь класс сразу после скучного урока сорвался с мест, как стая воробьёв, вспугнутая кошкой. Топот ног эхом разнёсся по коридору, кто-то смеялся, кто-то кричал «давай быстрее, а то мест не будет!». Лестница вниз была старой, с облупившейся краской на перилах, ступеньки скрипели под тяжестью десятков ног. Джанет шла медленнее всех. Её ноги будто налились свинцом. Каждый шаг давался с усилием. Она смотрела на спины одноклассников и чувствовала себя отдельной, а не с ними, не как они. Что-то в ней уже не принадлежало этому миру школьной суеты и глупых переживаний о физкультуре. Спортзал встретил их запахом старого деревянного пола, натёртого мастикой, и резким ароматом хлорки из раздевалок. Окна под потолком пропускали серый дневной свет, который ложился на паркет длинными прямоугольниками. В воздухе висела мелкая пыль, танцующая в этих бледных лучах. В центре зала стоял новый физрук. Эль Примо оказался массивным мужчиной с широкими плечами и руками, похожими на брёвна. Он носил яркую рестлинг-маску, из-под которой торчали кусочки чёрных волос, и его голос гремел на весь зал, как уличный торговец на базаре. Он ходил по периметру зала, заложив руки за спину, и осматривал учеников взглядом, который, казалось, прощупывал их насквозь. — Chicas! — его голос отразился от стен, ударил по ушам. — Где же ваши спорт-форма?! Несколько девочек переглянулись. Кто-то виновато пожал плечами, кто-то отвернулся. Пенни закатила глаза так выразительно, что это было заметно даже со спины. Лишь Мина принесла форму — аккуратно сложенную, в прозрачном пакете. Но когда она открыла свой рюкзак, то замерла. Лицо её вытянулось. — Мистер Эль Примо, я забыла в классе, — её голос дрожал от расстройства. — Можно принести? Эль Примо величественно кивнул, разрешая. И тут случилось нечто, напоминающее лавину. За Миной рванули кучу девочек, кто бегом, кто быстрым шагом, кто просто сорвался с места, как по команде «старт». Их голоса слились в возбуждённый гул, кроссовки застучали по паркету дробью, похожей на пулемётную очередь. — Куда вы? По одному! Uno, Chicas!!! — Эль Примо развёл руками, пытаясь остановить поток, но было поздно. Пенни остановилась в дверях, развернулась и бросила в сторону учителя короткую, рубленую фразу, полную презрения: — Пошёл к чёрту, рестлинг! Её голос прозвучал как пощёчина. Эль Примо замер, не зная, как реагировать. Его маска не показывала эмоций, но плечи напряглись. Пенни догнала остальных в коридоре. Она поравнялась с Миной и зашагала рядом, заглядывая той в лицо. — Чёрт, Мина. Ты что, реально за формой идёшь? — её голос звучал недоверчиво, почти насмешливо. Мина шла быстро, почти бежала, её глаза блестели. — Ну да. Увидеть Мастера Эль Примо — моя мечта! — она выпалила это так, будто речь шла о встрече с инопланетянином. — А вот если бы таэквондо с Мастером Фэнгом... то я бы... — Мы поняли, Мина! — перебили её девчата сзади, и в их голосах слышалась смесь раздражения и усталости от Мининых монологов. Школьницы замолчали, когда подошли к двери кабинета. В коридоре вдруг стало тихо... слишком тихо. Даже лампы под потолком гудели как-то тревожно, с надрывом. Пенни первая толкнула дверь — та открылась с протяжным скрипом, похожим на стон. И они увидели. Картина, которая открылась их глазам, застыла в памяти каждого, кто был в тот момент в коридоре. Навсегда. Мелоди стояла вполоборота, её пальцы вцепились в плечи Джанет, прижимая девочку к стене. Поза была неестественная — взрослая женщина, склонившаяся над ребёнком. Руки Мелоди блуждали по телу Джанет, по талии, по бёдрам, выше, куда не должны забираться руки учителя. Лапающая. Это слово всплыло в голове у Мины первым, и оно было единственно точным. По лицу Джанет было видно всё. Не надо быть детективом, чтобы прочитать там страх, отвращение и тупую, животную покорность как у зверька, который понял, что бежать некуда, и просто замер в ожидании. Девочки замерли на пороге. А потом кто-то выдохнул, кто-то ахнул, и слова потекли рекой. — Мисс Мелоди, отпустите несовершеннолетнюю сейчас же! — закричала Мина, её голос звенел от возмущения, она даже шагнула вперёд, сжав кулаки, будто сама собиралась устроить здесь рестлинг. Мелоди медленно, нехотя, убрала руки. Но не отошла. Она стояла слишком близко к Джанет, словно охраняя добычу. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для женщины, которую только что застали за домогательствами. Она сложила руки на груди и усмехнулась. — У вас всё равно нет доказательств, — фыркнула она, и в этом «фырк» слышалось такое высокомерие, что у Мины зачесались кулаки. — Girl, вообще-то есть, — раздался голос сзади. Эмз вышла из-за спин одноклассниц, держа телефон высоко над головой, как олимпийский факел. На экране горела красная точка записи. – Вы в прямом эфире. Эмз даже улыбнулась — той улыбкой, которая говорит «я тебя сделала». Пенни, не говоря ни слова, достала свой телефон. Её пальцы быстро забегали по экрану. Она подняла глаза на Мелоди — холодно, спокойно, без тени страха. — Если че, я позвонила в полицию, — сказала она и сложила руки на груди, словно ставя точку в этом разговоре. Ларри и Лори появились в дверях так быстро, будто их вызвали магией. Но магии не было — в школе как раз проводился рейд, и офицеры были этажом выше. Шум, крики, топот... и вот они уже здесь, два брата в форме, с нашивками и тяжелыми ботинками, которые стучали по полу как приговор. — Офицер, учительница домогалась до несовершеннолетней! — Мина говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с детали на деталь, но её голос был твёрдым. Она показывала на Мелоди, на Джанет, на кабинет, на стул, на стену — везде, где, по её мнению, были улики. Ситуация была очень редкой и страшной. Учителя не арестовывают каждый день. Учителей не уводят в наручниках из школы, где они преподавали. Джанет стояла у стены, прижимая к груди свой рюкзак, и смотрела в пол. Она не плакала. Она вообще никак не реагировала. Её тело было здесь, но взгляд ушёл куда-то далеко, тоесть туда, где нет ни Мелоди, ни школы, ни этого кошмара. Мелоди посадили как кошку за клетку. И она вела себя как кошка — шипела, царапалась, плевалась словами. — Сука. — Мелоди лежала на холодном металлическом полу клетки, поджав колени к груди. Её губы шевелились без остановки, бормотали всякие гадости про школу, про директора, про девочек, которые её сдали, про Джанет, которая посмела не защитить её. Ларри стоял рядом, скрестив руки на груди. Он смотрел на Мелоди сверху вниз, и на его лице играла ленивая, усталая усмешка. — Опять двадцать пять, Мелоди! За какие преступления ты уже садишься? — он даже засмеялся, коротко, безрадостно. Мелоди вскочила на ноги с такой скоростью, что клетка качнулась. Она вцепилась в прутья, прижалась к ним лицом, и её голос превратился в змеиное шипение: — Закрой рот, дебил болеющий аутизмом! Лори, который стоял чуть поодаль, поморщился. Он подошёл к брату и положил руку ему на плечо, смотря при этом на Мелоди — на её растрёпанные волосы, на размазанную тушь, на бешеные глаза. — Эй-эй, выражения! — сказал он спокойно, почти устало. — Тебя бы не в тюрьму, а в психушку. Братья офицеры переглянулись и засмеялись, негромко, понимающе, как люди, которые видели много такого, от чего нормальный человек бы заплакал. Но смех застрял у них в горле, когда по коридорам пошёл туман. Туман выползал из ниоткуда. из щелей между плитками пола, из вентиляционных решёток, из-под дверей. Он был неестественно густым, белым, холодным, и пахло от него озоном и чем-то старым, как сама школа. Фигура, появившаяся в этом тумане, была высокой, величественной, почти призрачной. Это был мэр города Сириус. Он нёсся по коридору с важным видом человека, который привык, что все двери открываются перед ним сами. Его длинное пальто развевалось за спиной, трость стучала по полу мерным ритмом. Он не смотрел ни на Ларри, ни на Лори, ни на клетку, он смотрел прямо перед собой, как будто шёл на встречу, которая важнее всего на свете. — Здравствуйте, сэр! — братья офицеры вытянулись по струнке, их смех исчез мгновенно, сменившись профессиональной серьёзностью. — Ребятки, Мелоди что-то сделала? — голос Сириуса был глубоким, вкрадчивым, с ноткой притворного удивления. Он остановился напротив клетки и только тогда опустил взгляд. Как только Мелоди услышала голос Сириуса, что-то в ней переключилось. Ярость исчезла. Злоба исчезла. Остался только страх и — что было ещё страшнее — детская, унизительная мольба. Она вцепилась в дверь клетки обеими руками, прижалась к ней щекой, и из её горла вырвался звук, похожий на скулёж: — Папочка, забери меня отсюда пожалуйста, я ненавижу это место! — она умоляла, и её лицо — весь макияж размазан, чёрные разводы от слёз и туши, растрёпанные волосы — было лицом не взрослой девушки, а напуганного ребёнка, который разбил вазу и теперь просит маму не ругаться. Лори закрыл свои глаза рукой, потёр переносицу и вздохнул — тяжело, протяжно. — Этой избалованной точно уж в психушку надо, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали. Сириус закашлял. Коротко, сухо, требовательно. Он поправил воротник пальто и посмотрел на офицеров взглядом, который не терпел возражений. — Значит так, — начал он, и в его голосе зазвенел металл. — Вы выпускаете её из клетки. Ларри сделал шаг вперёд. Его лицо побледнело. — Что? Но сэр... Статья "molestation of a minor"! — он даже руками развёл, показывая всю абсурдность ситуации. Сириус не дал ему договорить. Он шагнул вперёд, навис над Ларри всей своей высотой, и его голос ударил по стенам, по полу, по стёклам в окнах: — Я вам что только что сказал?! Тишина накрыла коридор, как одеяло. Ларри и Лори переглянулись. Потом Ларри, не говоря ни слова, достал ключ. После этой криповой ситуации все только начали жалеть Джанет. Одноклассницы смотрели на неё с жалостью, но никто не подошёл, никто не обнял, никто не сказал «всё будет хорошо». Они стояли в коридоре кучкой и шептались, поглядывая в её сторону. Мина кусала губы. Пенни сжимала телефон так, что экран мог треснуть. Эмз просто смотрела в пол. Джанет сидела на скамейке в углу спортзала, обхватив себя руками. Её тело мелко подрагивало, но не от холода а от того, что внутри неё что-то ломалось, трещало, осыпалось. Она вроде расслабилась, плечи опустились, дыхание выровнялось. Но расслабление это было не от покоя, а от опустошения. Как будто из неё вынули стержень, на котором держались все кости. Мелоди на свободе. Худшее только начинается.