Традиция Сириуса

Ночь была тихой. Слишком тихой. За окнами дома Дже Ёна и Пэм не было слышно ни ветра, ни машин, ни привычного городского гула. Только редкие капли дождя стучали по подоконнику, разбиваясь на мелкие брызги, да где-то далеко лаяла собака одиноко, надрывно, будто чувствуя что-то, чего не чувствуют люди. В спальне на втором этаже царил полумрак. Лунный свет пробивался сквозь тонкие шторы, ложился на пол серебристыми полосами, скользил по спящим телам. В воздухе пахло старым деревом, пылью и чем-то сладковатым, остатками духов Пэм, которые висели в шкафу. Дже Ён спал на спине, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Его рот был приоткрыт, из горла вырывался тихий, хриплый храп, который то затихал, то снова набирал силу. На животе у него лежала смятая простыня, одна нога свешивалась с кровати, касаясь пальцами холодного пола. Его лицо во сне было безмятежным, без той пьяной ухмылки, без вечно прищуренных глаз. Во сне он выглядел старше. Уставшим. Пэм спала рядом, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Её рука лежала под подушкой, волосы разметались по подушке, как паутина. Она почти не храпела, только иногда вздыхала во сне глубоко, протяжно, и снова затихала. На её лице застыло выражение усталого покоя, как у человека, который наконец-то выключил голову после долгого дня. В доме было тихо. Слишком тихо. А потом тишина взорвалась. Грохот в дверь был таким сильным, что задребезжали стёкла в окнах. Кто-то бил кулаками по дереву, тяжело, отчаянно, без остановки. Удары сыпались один за другим, как пулемётная очередь. Дверь сотрясалась, петли скрипели, и казалось, ещё немного. и она слетит с петель. С улицы доносился хриплый, сорванный голос. В нём смешивались ярость, боль и что-то ещё — то, что бывает только у родителей, потерявших контроль над собой. – Откройте дверь, ублюдки! – кричал голос, и в этом крике слышалось такое, от чего даже собака на соседней улице замолчала. В спальне Пэм подскочила как ошпаренная. Её глаза распахнулись, зрачки расширились, и она уставилась в потолок, не понимая, где находится и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, когда она нащупала край одеяла. – Мать твою-ж! – выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. Она отбросила одеяло и спустила ноги с кровати. Пол был ледяным, и холод мгновенно пробрал её до костей, но она не обращала внимания. Дже Ён тоже проснулся — медленно, с трудом, как человек, которого вырвали из глубокого сна. Он сел на кровати, протёр глаза, огляделся мутным взглядом. – Что за... – начал он, но не закончил. Грохот повторился. Кто-то бил в дверь ногой теперь, и каждый удар отдавался в стенах. – Быстро! – крикнула Пэм, хватая халат со спинки стула. Они выбежали из спальни, на ходу застёгивая пуговицы. Лестница скрипела под их босыми ногами, перила дрожали от того, как они на них опирались. В темноте коридора Пэм споткнулась о чей-то ботинок, оставленный с вечера, и чуть не упала, но Дже Ён подхватил её за локоть. – Чёрт, чёрт, чёрт, – бормотала она, сбегая вниз. Дже Ён отодвинул задвижку, повернул ключ в замке, и дверь распахнулась наружу. На пороге стоял робот. Это был не обычный робот. Металлический, массивный, с красными огнями, которые горели на его корпусе. Его сочленения скрипели при каждом движении, гидравлика шипела, когда он делал шаг вперёд. От него пахло горелым маслом и озоном — запахом короткого замыкания и ярости. Сту. Он ворвался в дом, не спрашивая разрешения. Его голос — синтезированный, искажённый, но от этого не менее страшный — гремел на весь дом. – Где она?! Где эта тварь?! – кричал робот, и из его динамиков вылетали маты такие грязные, что воздух вокруг, казалось, начинал гореть. – Сука! Тварь! Куска дерьма! Она изнасиловала мою дочь! Он метался по прихожей, задевая плечом вешалку, которая с грохотом рухнула на пол. Сту не замечал ничего вокруг. Его красные глаза шарили по стенам, по дверям, по лестнице, ведущей наверх. Он искал Мелоди. – Вы! – закричал он, разворачиваясь к Дже Ёну и Пэм. Его металлический палец, острый, как лезвие, ткнул в их сторону. – Вы не уследили за ней! Вы виноваты! Вы, вы, вы! Она жила у вас! Она тварь, но вы её не остановили! Дже Ён попятился. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Он поднял руки вверх, как перед нападением, и замотал головой. – Сту, Сту, постой! – закричал он в ответ, и его голос дрожал. – О чём ты вообще говоришь?! Какое изнасилование?! Мелоди что сделала?! Пэм стояла у стены, прижавшись спиной к обоям. Её глаза были широко раскрыты, она сжимала ворот халата так сильно, что костяшки побелели. Её голос срывался на крик, когда она заговорила: – Да что ты несёшь, Сту?! Мы ничего не знаем! Ты врываешься посреди ночи, орёшь, угрожаешь! Мы сами в шоке! Мы не видели Мелоди весь вечер! Они кричали друг на друга — три голоса сливались в один какофонический шум, полный матов, обвинений и непонимания. Сту топал ногами, оставляя вмятины в полу. Дже Ён размахивал руками, пытаясь успокоить робота, но только разжигал его ещё больше. Пэм закрыла лицо руками и закричала, просто закричала, потому что не могла больше слушать этот ужас. – Стойте! Стойте все! – заорал Сту, и его голос перекрыл их обоих. Металлическая рука взметнулась вверх, и на секунду все замерли. Робот сделал шаг вперёд. Его красный глаз потускнел. всего на мгновение, но в них промелькнуло что-то, похожее на человеческую боль. – Мелоди изнасиловала мою дочь. – сказал он, и в его синтезированном голосе вдруг прорезалась такая глубокая, такая живая агония, что Дже Ён опустил руки. Дже Ён замер. Пэм перестала дышать. Они смотрели на робота, не веря своим ушам. Слова повисли в воздухе тяжёлыми, как свинец, гирями. – Джанет?... – выдохнула Пэм, и её лицо стало пепельно-серым. А потом Сту рванул вперёд. Сту помчался наверх. Его тяжёлое огненное колесо пробивали ступеньки, дерево трещало под его весом, и лестница ходила ходуном. Он двигался с такой скоростью, на которую не был рассчитан. – Мелоди! – орал он, поднимаясь на второй этаж. – Выходи, тварь! Я тебя на запчасти разберу! Я из тебя металлолом сделаю! Он бежал по коридору, распахивая двери одну за другой. Первая комната — пуста. Вторая — пуста. Третья — гардероб. Он выбивал двери плечом, оставляя на них вмятины, и каждый раз, не находя Мелоди, издавал такой звук, будто что-то разрывалось у него внутри. Но на втором этаже его перехватили. Ларри и Лори стояли у двери в спальню Мелоди, в форме, с наручниками на поясах. Они выглядели уставшими, но осанка оставалась прямой. Они приехали раньше. Они уже знали. – Сту, стоп! – Лори выставил руку вперёд, преграждая путь роботу. – Остановись, пожалуйста, – добавил Ларри мягче, но не менее твёрдо. – Мы понимаем твои чувства. Сту замер. Его красный глаз уставились на офицеров, и в них горело такое бешенство, что, казалось, воздух вокруг начинал плавиться. – Понимаете?! – заорал он, и его голос сорвался на металлический скрежет. – Вы не можете понимать! Она изнасиловала моего ребёнка! Мою девочку! Где эта тварь?! Ларри шагнул вперёд. Он положил руку на плечо робота, осторожно, как кладут руку на плечо безумцу, чтобы успокоить, а не спровоцировать. – Сту, послушай меня. – сказал Ларри, глядя прямо в красные огни глаз робота. – Мелоди задержана. Она уже в участке. Мы её взяли. Всё под контролем. Сту дёрнулся, хотел что-то сказать, но Лори подошёл с другой стороны и тоже положил руку на его металлическое плечо. – Мы её не отпустим, – сказал Лори. – Клянусь. Она понесёт наказание. Но сейчас тебе нужно успокоиться. Для Джанет. Для себя. Сту замер. Его корпус дрожал — мелко, часто, как у человека в приступе ярости. Красные огни в глазах мерцали, то разгораясь, то затухая. Он смотрел на офицеров, и постепенно его плечи опустились. Гидравлика издала долгий, протяжный выдох, будто сам робот заплакал. – В участок, – сказал он наконец. – Я хочу её видеть. Я хочу посмотреть ей в глаза. Ларри и Лори переглянулись и кивнули. В полицейском участке пахло дешёвым кофе, перекисью водорода и страхом. Лампы под потолком горели слишком ярко, этот больничный свет делал всё вокруг плоским, безжизненным, выцветшим. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, на полу старая плитка, местами потрескавшаяся, местами залитая чём-то, что уже не отмыть. В камере за решёткой сидели две фигуры. Мелоди лежала на узкой железной койке, свернувшись калачиком. Её розовые волосы были спутаны. На ней была та же одежда, что и в ту ночь — мятая, с пятнами, которых лучше не рассматривать. Она спала. Её грудь поднималась и опускалась ровно, и на лице застыло странное выражение, не раскаяние, не страх, а какая-то блаженная пустота. Как у человека, который отключился и не хочет возвращаться. Биби сидела в углу камеры, поджав колени к груди. Её руки обхватывали ноги, а лицо было спрятано в коленях. Она не спала, её плечи вздрагивали, и иногда из горла вырывался тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Она не поднимала головы, даже когда в коридоре послышались тяжёлые шаги и голоса. Она знала, кто идёт. И боялась поднять глаза. В участок ворвались Сту и Булл. Булл — огромный мужчина с бычьей шеей и руками толщиной в бревно — шёл рядом со Сту. Его лицо было красным от ярости, кулаки сжаты, и он тяжело дышал, как загнанный зверь. На нём была растянутая футболка и спортивные штаны — видимо, его подняли с кровати так же внезапно, как и всех остальных. Сту первым увидел Мелоди. Он замер у решётки, вцепившись металлическими пальцами в прутья. Его красный глаз уставился на спящую фигуру на койке, и из его динамиков вырвался такой поток матов, что даже видавшие виды полицейские за соседними столами вздрогнули. – Тварь! – орал Сту, тряся решётку. – Мразь! Куска дерьма! Ты посмела тронуть мою дочь?! Ты, выродок, ты, гнида, ты, падаль! Я вырву твои гребанные волосы! Я из тебя фарш сделаю! Ты сгниёшь в тюрьме, слышишь?! Сгниёшь, сука! Он бил кулаками по прутьям, и металл звенел, как колокол. Каждое слово было как пощёчина, каждый мат — как удар ножом. Но Мелоди не просыпалась. Она только перевернулась на другой бок и что-то пробормотала во сне. Булл подошёл к решётке и встал рядом со Сту. Он смотрел не на Мелоди — он смотрел на Биби, съёжившуюся в углу. Его лицо исказилось от смеси ярости и боли. – А ты! – закричал Булл, тыча пальцем в сторону племянницы. – Ты чего молчишь?! Ты с ней была! Ты видела! Ты что, тоже в этом участвовала?! Биби вздрогнула и ещё сильнее сжалась в комок. Её плечи затряслись, и она замотала головой, не поднимая лица. – Не-не-не, – пролепетала она, и голос её был едва слышен. – Я не... я не хотела... я ничего не делала... Булл ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула, и кусочек белой крошки упал на пол. – Мелоди виновата! – заорал он, поворачиваясь к Сту, к полицейским, ко всем. – Это она плохое влияние! Она Биби испортила! Биби не виновата в этом! Эта тварь... – он снова показал на Мелоди, – эта тварь её с пути сбила! Биби всхлипнула громче. Её плечи ходили ходуном, и она закусила губу так сильно, что выступила кровь. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Р-Т — начальник полиции — вошёл в помещение, и его присутствие заполнило всю комнату. – Хватит! – сказал Р-Т, и его голос прозвучал негромко. Р-Т подошёл к решётке, встал между Сту и Буллом. Он посмотрел на Мелоди, потом на Биби, потом перевёл взгляд на разъярённых мужчин. – Я понимаю вашу боль, – сказал он спокойно. – Но орать и крушить участок вы не будете. Мелоди задержана. Она никуда не денется. Дело будет рассмотрено. Всё по закону. А сейчас — успокоились оба. Сту хотел что-то сказать, чтобы возразить, но Р-Т поднял руку. – Я сказал — успокоились. – повторил он, и в его голосе зазвенел металл. Сту замолчал. Его гидравлика шипела, красные огни мерцали, но он отступил от решётки на шаг. Булл скрестил руки на груди и отвернулся к стене, тяжело дыша. В камере было тихо. Мелоди спала, её дыхание было ровным и спокойным — она не слышала ни криков, ни матов, ни ударов. Она была где-то далеко, в мире, где нет ни Джанет, ни полиции, ни справедливости. Биби сидела тихо. Она не плакала теперь — она просто сидела, прижавшись к холодной стене, и смотрела в пол. Её глаза были сухими, красными, пустыми. Она ничего не говорила. Она не могла. Сту подошёл к решётке снова. Теперь он не кричал. Он смотрел на спящую Мелоди долгим, тяжёлым взглядом, и в его металлическом голосе звучала такая ледяная ненависть, что воздух вокруг, казалось, замерзал. – Загни в тюрьме, – сказал он тихо, но каждое слово было как приговор. – Сгниёшь там. И никто по тебе не заплачет. Он отвернулся и пошёл к выходу. Булл пошёл за ним. Шумиха постепенно затихала. Полицейские за столами переглядывались и перешёптывались. Где-то зазвонил телефон, кто-то спросил «алло», но эти звуки были далёкими, неважными. В коридоре появился Дже Ён. Он шёл медленно, опустив голову. На нём была старая футболка и мятые штаны, волосы были взлохмачены, и он выглядел на десять лет старше, чем вчера. Он подошёл к решётке и долго смотрел на племянницу. Мелоди спала. Её грудь поднималась и опускалась ровно, и на губах застыла лёгкая, почти счастливая улыбка. Ей снилось что-то хорошее. Что-то, где нет ни Джанет, ни решётки, ни того, что она натворила. Дже Ён вздохнул. Тяжело, протяжно, как человек, который несёт груз, слишком тяжёлый для его спины. Он провёл рукой по лицу, стирая что-то, пот или слезу, и покачал головой. – Что же ты наделала, Мелоди? – сказал он тихо, и его голос дрожал. – Как я тебя воспитал? Он отвернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Его шаги эхом разносились по пустому коридору, становясь всё тише, всё дальше, пока не затихли совсем. В камере остались только Мелоди и Биби. Одна спала с улыбкой на лице. Другая сидела тихо, обхватив колени, и смотрела в пустоту. За окном занимался рассвет, бледный, холодный, равнодушный.

***

Утро было бледным и холодным. Солнце ещё не поднялось достаточно высоко, чтобы пробить плотные шторы в кабинете мэра, и помещение тонуло в полумраке, который рассеивали только настольные лампы с зелёными абажурами. Воздух пах старой кожей, дорогим табаком и чем-то ещё — тем особенным запахом власти, который въедается в стены кабинетов, где принимают судьбоносные решения. Дже Ён сидел в мягком кожаном кресле напротив массивного стола Сириуса. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, и он теребил край своей рубашки, не в силах усидеть на месте. На коленях у него лежал мятый носовой платок, которым он то и дело вытирал лоб, хотя в кабинете было прохладно. Он просил помощи. Голос его дрожал, слова путались, он то начинал говорить слишком быстро, то замолкал на полуслове, собираясь с мыслями. Он рассказывал о Мелоди, о решётке, о том, что она не выдержит в тюрьме, что она его единственная племянница, что он обещал её матери перед смертью заботиться о ней. Сириус сидел напротив, откинувшись на спинку кресла. Его длинные пальцы были сложены домиком, локти опирались на подлокотники. Он слушал молча, не перебивая, и его лицо оставалось непроницаемым. Только глаза двигались быстро, внимательно, перебирая варианты, просчитывая ходы. Дже Ён закончил говорить. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов. Сириус задумался. Он опустил глаза на столешницу, провёл пальцем по полированной поверхности, потом поднял взгляд на Дже Ёна. В его глазах загорелся огонёк — тот самый, который появляется у человека, который нашёл решение там, где другие видят только стену. – А я знаю, что надо делать. – сказал Сириус, и в его голосе зазвучала уверенность. Дже Ён выпрямился. Его руки замерли, глаза расширились. Он подался вперёд, чуть не упав с кресла, и уставился на Сириуса с надеждой, смешанной с недоверием. – Что? – спросил он хрипло. Сириус улыбнулся. Улыбка была тонкой, хитрой, кошачьей. Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. – Их надо поженить. – сказал он спокойно, как будто речь шла о том, что на завтрак подать. Дже Ён замер. Его лицо вытянулось, брови взлетели вверх, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Дверь в кабинет с грохотом распахнулась. На пороге стояла Пэм. Она подслушивала — это было видно по её лицу, по тому, как она вцепилась в дверную ручку, по тому, как её глаза бегали по комнате, не в силах остановиться на чём-то одном. Она слышала достаточно. – Ой мамочки... – выдохнула она. И её глаза закатились. Пэм рухнула на пол, как подкошенная. Её голова стукнулась о косяк, и тело обмякло, раскинувшись на дорогом ковре. Дже Ён вскочил с кресла, подбежал к ней, опустился на колени и похлопал её по щекам. – Пэм! Пэм, очнись! – закричал он. Сириус остался сидеть на месте. Он только вздохнул и потёр переносицу, как человек, который привык к истерикам и обморокам. – Приведите её в чувство, – сказал он равнодушно. – У нас много работы. Дже Ён кое-как привёл Пэм в сознание. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и тяжело дышала, прижимая руку к груди. Её лицо было белым как мел. Сириус встал из-за стола и подошёл к окну. Он отодвинул штору и посмотрел на улицу, где только начинался новый день. – Я разберусь с Р-Т сам. – сказал он, не оборачиваясь. – Но сначала надо поговорить со Сту. Дже Ён поднял голову. На его лице застыло выражение человека, который идёт на эшафот. – Со Сту? – переспросил он тихо. – Со Сту, – подтвердил Сириус. – Он отец. Без него ничего не решится. Они втроём ехали к Сту. Машина была большой, чёрной, с затемнёнными стёклами, такая, на которой ездят люди, которым есть что скрывать. Дже Ён сидел на заднем сиденье, сжавшись в комок, и смотрел в окно на проплывающие мимо дома. Пэм сидела рядом, её руки тряслись, и она то и дело поправляла воротник блузки, будто ей не хватало воздуха. Сириус сидел спереди, рядом с водителем, и спокойно листал какие-то бумаги. Машина остановилась у дома Сту. Дом был небольшим, аккуратным, с ухоженным палисадником и белыми занавесками на окнах. Но сейчас он казался мрачным — шторы были задёрнуты, свет не горел, и казалось, что сам дом оплакивает то, что случилось. Они вышли из машины. Дже Ён глубоко вздохнул и подошёл к двери. Постучал. Три коротких удара, как бьют в дверь, когда приходят с плохими вестями. Дверь открылась. На пороге стоял Сту. Он выглядел ужасно. Его металлическое тело было покрыто царапинами — он, видимо, бил кулаками по стенам, по мебели, по чему угодно. – Что вам надо? – спросил Сту. Его синтезированный голос звучал глухо, с помехами, будто динамики были повреждены. Дже Ён посмотрел на Сириуса. Сириус кивнул. – Сту, нам нужно поговорить. – сказал Дже Ён. – Можно войти? Сту долго смотрел на них. Его глаз перебегал с лица на лицо, изучали, оценивали. Потом он отступил в сторону и жестом пригласил их войти. В доме было тихо. Слишком тихо. Не работал телевизор, не играла музыка, не слышалось голосов. Только тиканье часов на стене и далёкий плач откуда-то сверху — тихий, надрывный, похожий на вой. Сту провёл их в гостиную. Они сели на диван, а Сту остался стоять, скрестив руки на груди. – Говорите. – сказал он коротко. Дже Ён замялся. Он вертел в руках воображаемую нитку, теребил край рубашки, смотрел то на Сту, то на Сириуса, то в пол. – Сту... – начал он, и голос его дрожал. – Я пришёл извиниться. Сту дёрнулся. Его гидравлика зашипела, красный глаз вспыхнул ярче. – Не надо мне никаких извинений! – рявкнул он, и его голос разнёсся по комнате, заставив стёкла в шкафу задребезжать. Сириус поднялся с дивана. Он не спешил, не делал резких движений. Он просто встал и посмотрел на Сту долгим, тяжёлым взглядом — тем взглядом, который заставлял замолкать даже самых буйных. – Сту, послушай. – сказал Сириус тихо, но в его голосе была такая сила, что Сту, который только что кричал, вдруг замолчал. Сту замолчал. Он стоял, тяжело дыша, его красные огни мерцали, но он слушал. Дже Ён глубоко вздохнул и заговорил. Голос его был тихим, почти умоляющим. – Сту... мы можем превратить эту ситуацию... в традицию. – сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. – В городе Бравла все уже знают об этой ситуации. Все шепчутся. Все обсуждают. Твою дочь... Джанет... её уже не спрятать от этих разговоров. Но если мы сделаем это традицией... если мы всё правильно оформим... Он замолчал, не в силах закончить. Сириус подхватил. Он подошёл ближе к Сту и положил руку ему на плечо — осторожно, как кладут руку на плечо человеку, который готов взорваться в любую секунду. – Традиция – поженить. – сказал Сириус спокойно. – Это старый закон. Редкий, но никто его не отменял. Если насильник и жертва вступают в брак, дело закрывается. Честь восстанавливается. Скандал гасится. Сту дёрнул плечом, сбрасывая руку Сириуса. Его красный глаз горели, но он не перебивал. Сириус продолжил. Его голос стал тише, доверительнее, почти ласковым. – Сту, Мелоди очень богата. Ты знаешь. Особняк, счета, связи. Твоя дочь... – он сделал паузу, подбирая слова. – Твою дочь никто бы не взял после того, что случилось. Никто не женится на девушке, которая... которая лишилась невинности так. Джанет стояла за дверью. Она не знала, зачем пришла. Услышала голоса, узнала голос отца, подкралась на цыпочках, прижалась ухом к холодной деревянной поверхности. Её сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, и она задерживала дыхание, боясь, что её услышат. Она слушала. Сначала она не понимала. Традиция? Поженить? Какие-то старые законы? Она пыталась сложить слова в предложения, а предложения в смысл, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. А потом она услышала слова Сириуса. – Никто бы не взял Джанет после лишения девственности. Эти слова упали в её голову, как тяжёлые камни в колодец. Сначала просто звуки. Потом — осознание. Потом — боль... Джанет прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Её глаза наполнились слезами, и они потекли по щекам — горячие, солёные, беззвучные. Она смотрела в стену перед собой, но не видела её. Она видела ту ночь. Видела Мелоди. Видела свои руки, которые не могли защитить себя. Видела лицо отца, когда он узнал. И теперь он сидел там, в гостиной, и слушал, как её судьбу решают чужие люди. Как её продают, как вещь. Как говорят, что её никто не возьмёт, потому что она грязная, испорченная, использованная. Она начала тихо плакать. Слёзы текли без остановки, прикусив губу, чтобы не издать ни звука. Её колени дрожали, и она прислонилась спиной к стене, сползая вниз, пока не села на пол, обхватив колени руками. Она не хотела выходить за это чудовище. Она не хотела называть Мелоди своей женой. Она не хотела каждое утро просыпаться и видеть лицо той, кто сломал её. Но она молчала за дверью. Потому что что она могла сделать? Кто её слушал? В гостиной голоса стихли. А потом снова заговорил Дже Ён. – Всё ради твоей дочери, Сту. – сказал он, и в его голосе слышалась мольба. Джанет закрыла глаза. Слёзы всё текли. Она уже не вытирала их.

***

Сириус зашёл в офис Р-Т без стука. Офис начальника полиции был строгим, казённым, без единого намёка на уют. Серые стены, металлическая мебель, лампы дневного света, которые гудели монотонно и раздражающе. На столе Р-Т стоял только стакан с водой и стопка бумаг, никаких семейных фотографий, никаких безделушек. Р-Т сидел за столом, читая какой-то отчёт. Он поднял голову, когда дверь открылась, и его лицо осталось непроницаемым. Он не удивился, не рассердился, он просто ждал. Сириус подошёл к столу и сел на стул напротив, не дожидаясь приглашения. Он сложил руки на столе и посмотрел Р-Т прямо в глаза. – Выпусти Мелоди. – сказал он без предисловий. Р-Т откинулся на спинку стула. Его брови поднялись всего на миллиметр, но больше ничто не выдавало его эмоций. – Это ещё зачем? – спросил он спокойно. Сириус наклонился вперёд. Его голос стал тихим, вкрадчивым, почти шёпотом. – Все забудут. Я сделаю так, что эта история исчезнет из газет, из новостей, из интернета. Свидетели замолчат. Журналисты потеряют интерес. А Мелоди... – он сделал паузу. – Мелоди больше не будет болеть. Я за ней присмотрю. Р-Т долго смотрел на Сириуса. Его лицо не выражало ничего — ни согласия, ни отказа. Потом он медленно покачал головой. – Сириус, это какой раз она преступление делает? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучала усталость. – Ты считал? Я считал. Я веду на неё досье. Первое, второе, третье... А теперь изнасилование несовершеннолетней. Это не шутки. Р-Т встал из-за стола, подошёл к сейфу, открыл его и достал тонкую папку. Бросил её на стол перед Сириусом. Папка была потрёпанной, с пятнами, с загнутыми углами, видимо, её открывали много раз. – Она будет посажена на десять лет, – сказал Р-Т, садясь обратно. – Минимум. С учётом рецидива — все двенадцать. Сириус побледнел. Его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, вдруг стало серым, как пепел. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся. – Двенадцать... – повторил он шёпотом. Он начал уговаривать. Голос его стал быстрым, сбивчивым, он перескакивал с аргумента на аргумент, говорил о деньгах, о связях, о том, что он сделает для города, для полиции, для самого Р-Т лично. Он обещал новое здание участка, новую технику, повышение зарплат. Он говорил, говорил, говорил, но Р-Т сидел с каменным лицом и молчал. Ничего не получалось. Сириус замолчал. Он понял, что слова кончились. Он сидел, опустив плечи, и смотрел на папку на столе, где лежала судьба Мелоди. А потом он достал конверт. Конверт был толстым, белым, без подписи. Сириус положил его на стол и медленно пододвинул к Р-Т. – Здесь деньги. – сказал он тихо. – Много денег. Р-Т посмотрел на конверт. Потом на Сириуса. Потом снова на конверт. Тишина тянулась долго. Секунды растягивались в минуты. Р-Т взял конверт. Не открывая, просто взял в руки, взвесил на ладони, почувствовал тяжесть. Потом сунул его в ящик стола. – Мелоди выйдет сегодня, – сказал он, не глядя на Сириуса. – Но если она ещё раз... – Не выйдет, – быстро сказал Сириус, вставая. – Я гарантирую. Он вышел из офиса, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Мелоди и Биби вышли из здания полицейского участка. Утро было серым и холодным, но Мелоди, казалось, не замечала ни холода, ни серости. Она выскочила за дверь, раскинув руки в стороны, как птица, выпущенная из клетки. Её лицо сияло, глаза блестели, и она кружилась на месте, подпрыгивая и смеясь. – Свободна! Свободна! – кричала она, и её голос звенел на всю улицу. Она начала танцевать. Прямо на ступеньках полицейского участка, прямо перед двумя офицерами — Ларри и Лори, которые стояли по бокам от входа. Её движения были резкими, нелепыми, но в них было столько радости, столько безумного счастья, что это выглядело почти пугающе. Она запела. Голос её был громким, фальшивым, но она пела от всей души старую песню, ту самую, "Replay". Она танцевала и пела, и её волосы развевались на ветру. – Shawty's like a melody in my head – пела она, кружась. – That I can't keep out – Got me singin' like – Na na na na everyday! Она остановилась напротив Ларри и Лори. Её глаза горели насмешкой, на губах играла наглая, вызывающая улыбка. Она выпрямилась, закинула голову и засмеялась им прямо в лица. – Ну что? – спросила она, уперев руки в бока. – Говорили, сяду? Ан нет! Я свободна! Я свободна, поняли? Ваша взяла? Моя взяла! Я теперь неприкасаемая! Ларри и Лори переглянулись. Ни один из них не сказал ни слова. Они просто смотрели на неё, на её танец, на её песню, на её безумную радость, и молчали. Потому что что можно было сказать? Слова кончились ещё вчера. Мелоди спустилась по ступенькам, продолжая танцевать. Она пела и смеялась, и её смех разносился по пустой улице, отражаясь от стен домов, как крик безумца в пустыне. Биби шла за ней. Молча. Глаза опущены в пол. Лицо бледное, безжизненное. Она не танцевала. Она не пела. Она просто шла, как тень, как призрак, как кто-то, кого уже нет на самом деле. В офисе мэра было тихо и душно. Шторы были задёрнуты, лампы горели вполнакала, и в воздухе пахло потом и страхом. Сириус и Дже Ён сидели за столом. Напротив них стоял Сту, тяжело дыша, сжимая и разжимая металлические кулаки. На столе лежал чёрный кейс. Дже Ён щёлкнул замками и открыл его. Внутри были деньги. Пачки, перетянутые банковскими лентами. Десять миллионов. Они лежали плотными рядами, аккуратные, новенькие, пахнущие краской и металлом. Сту смотрел на них долго. Очень долго. Дже Ён отодвинул кейс к Сту. – Всё ради твоей дочери, – сказал он тихо. – Ради её будущего. Сту протянул металлическую руку. Его пальцы дрожали, когда они коснулись края кейса. Он закрыл его, щёлкнул замками и поднял. – Да простит меня моя дочь... – произнёс Сту, и голос его сорвался на хрип. Он повернулся и вышел из кабинета, сжимая кейс так, будто от этого зависела его жизнь. В доме Сту было темно и тихо. Только один звук нарушал тишину, и это плач. Громкий, истеричный, раздирающий. Джанет билась в истерике. Она стояла посреди гостиной, её руки были сжаты в кулаки, лицо красное, мокрое от слёз. Она кричала.. так громко, что стёкла в шкафу дребезжали. Кричала на отца, который сидел на диване, сжимая в руках чёрный кейс и не поднимая глаз. – Я не хочу! – кричала Джанет, и голос её срывался на визг. – Я не хочу выходить за неё! Ты слышишь меня, папа?! Я не хочу! Как ты мог?! Как ты мог продать меня?! Она схватила подушку с дивана и швырнула её в стену. Подушка ударилась с глухим стуком и упала на пол. Джанет рванула к отцу, схватила его за плечи, трясла, била кулачками по его металлической груди. – Папа! Папа, пожалуйста! Не отдавай меня ей! Я умру! Я умру с ней рядом! Сту сидел неподвижно. Его глаз смотрел в пол, и он не говорил ни слова. Он только сжимал кейс и сжимал, и его металлические пальцы оставляли вмятины на пластике. Бонни, младшая сестра Джанет, сидела в углу, прижав колени к груди. Её глаза были широко раскрыты, она смотрела на старшую сестру с ужасом, но не плакала. Она боялась. Боялась плакать, боялась двигаться, боялась дышать. Джанет упала на колени. Её крики перешли в рыдания, громкие, рваные, бесконечные. Она била кулаками по полу, пока костяшки не раскровенились. Она царапала паркет ногтями, оставляя белые полосы. – Почему? – шептала она между рыданиями. – Почему я? Почему со мной? Сту поднял голову. Его глаз встретился с глазами дочери. Он хотел чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Таковы старые традиции Сириуса. Сту закрыл глаза и отвернулся.

***

Начиналась шумиха. Весь город Бравл говорил только об одном — о свадьбе. О скандальной, невероятной, немыслимой свадьбе между Мелоди и Джанет. Газеты пестрели заголовками, в интернете обсуждали, на улицах шептались. Одни возмущались, другие злорадствовали, третьим было всё равно. Все готовились к свадьбе. Пэм хлопотала по дому, как белка в колесе. Она выбирала платья, заказывала цветы, договаривалась с рестораном. Она улыбалась, но улыбка была натянутой, как маска, под которой пряталась усталость и отвращение. Она наряжала свою младшую дочь, Джесси. Джесси стояла перед зеркалом, а Пэм поправляла на ней платье — розовое, пышное, с бантами и кружевами. Джесси вертелась, крутилась, разглядывала себя со всех сторон. – Мам! – спросила Джесси, нахмурив лоб. – Почему Мелоди женится на такой молодой девушке? Джанет же старше меня всего на несколько лет! Пэм замерла. Её руки, поправлявшие бант, застыли в воздухе. Она посмотрела на дочь, в её чистые, невинные глаза, в которых не было ни злобы, ни страха, только детское любопытство. – Таковы традиции, – сказала Пэм тихо и отвернулась, чтобы Джесси не увидела её слёз. Ресторан был украшен белыми розами и воздушными шарами. Повсюду висели гирлянды, играла музыка, на столах стояли закуски и шампанское. Было шумно, людно, празднично. Гости смеялись, чокались, танцевали. Все гости были счастливы. Почти все. Сту сидел в углу за отдельным столиком. Он не пил, не ел, не разговаривал. Он просто сидел, сжав металлические кулаки и смотрел на дочь, которая стояла у алтаря. Бонни сидела рядом с отцом. Она тоже не улыбалась. Она то и дело вытирала нос рукавом, и весь её вид выражал одно, и она хочет домой, подальше отсюда. Мелоди сидела во главе стола. Она была радостная, раскрасневшаяся, в белом платье, которое сидело на ней как влитое. Она пила вино бокал за бокалом, громко смеялась, подпевала музыке, которая играла в ресторане. Иногда она садилась за фортепиано, которое притащили специально для неё, и играла, и пела, и весь ресторан хлопал ей. Она подошла к Джанет. В руке у неё был бокал с вином, налитый до краёв. Мелоди протянула его своей жене. – Давай, выпей. – сказала она, улыбаясь. – Мы теперь с тобой одна семья. Джанет сидела на стуле, прямая, как палка. Её руки лежали на коленях, сложенные одна на одну. Она не притронулась к еде, не выпила ни глотка воды. Она смотрела в одну точку, на стену, на цветок в вазе, куда-то, где нет ни Мелоди, ни этой свадьбы, ни этого ужаса. Она не ответила. Она даже не повернула голову. Мелоди постояла секунду, потом её улыбка сползла. Она поставила бокал на стол так резко, что вино расплескалось, оставляя на белой скатерти красные пятна, похожие на кровь. – Ну и ладно. – бросила Мелоди, отворачиваясь. – Не хочешь, не пей. Сама выпью. Она отошла к другим гостям, снова засмеялась, снова начала танцевать. Но настроение у неё испортилось. Она то и дело поглядывала на Джанет, на её пустые глаза, на её застывшее лицо.— и что-то внутри Мелоди клокотало, закипало, готовилось выплеснуться. Но не сегодня. Сегодня был праздник. Гости подходили к Джанет. Они желали ей счастья, любви, заботы, поддержки. Говорили, что она красивая, что платье ей идёт, что Мелоди ей очень повезло. Джвнет слышала их, но не слушала. Она была где-то далеко. В другой жизни. В той, где Мелоди никогда не вошла в её класс. В той, где Эдгар пригласил её на свидание. В той, где она была просто девочкой, которая поёт, а не женой насильницы. Но той жизни не существовало. Музыка играла. Гости танцевали. Мелоди пела и пила. А Джанет сидела на стуле, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку. Свадьба закончилась далеко за полночь. Гости разъехались. Ресторан опустел. Официанты убирали со столов, складывали стулья, гасили свет. Джанет осталась с Мелоди. Она поехала в её особняк. В ту самую комнату, где всё началось. Где фортепиано стояло у стены, где на стенах висели постеры К-поп групп, где она впервые села на колени к своей учительнице. Теперь это был её дом. Её тюрьма. Её клетка. Мелоди вошла в спальню первой. Она бросила букет на пол, стянула туфли и упала на кровать, раскинув руки. – Иди сюда. – позвала она, похлопывая по кровати рядом с собой. Джанет стояла на пороге. Её новое белое платье висело на ней, как на вешалке. Она не смотрела на Мелоди. Она смотрела в окно, на тёмное небо, на далёкие звёзды, которые светили равнодушно и холодно. Она вошла. Медленно, как на эшафот. Села на край кровати, не раздеваясь. Мелоди повернулась к ней, обняла со спины, прижалась щекой к её плечу. – Теперь ты моя – прошептала она. – Навсегда. Джанет закрыла глаза. Слёз больше не было. Они кончились ещё днём. Осталась только пустота, огромная, чёрная, холодная, как космос. Она не спала всю ночь. Сидела на краю кровати, смотрела в окно и ждала рассвета. Мелоди спала рядом, свернувшись калачиком, и улыбалась во сне. За окном занимался новый день. Такой же серый, как и вчера. Как и завтра. Джанет осталась у Мелоди. Это было ещё не концом. Просто концом этой части. Скоро новая часть! Пожалуйста, продвиньте этот фанфик ✊️