Цикл 11.0. Программа Моргота.

Гул Куба стал иным — он вибрировал не в стенах, а в самом разуме. Пространство между тремя пленниками окончательно стерлось. Моргот медленно поднялся с пола. Его движения были дергаными, как у марионетки: механический голос объявил о вступлении в силу прямого ментального контроля. — Одиннадцатый цикл. Объект Моргот лишен воли и подчинен программе цикла. Условие: Моргот совершит акт физиологического овладения над одним из эльфов. Выбор предоставляется объектам Майтимо и Финдекано. У вас есть десять минут, чтобы договориться на словах, кто из вас станет жертвой принудительного соития с Морготом. Если через десять минут имя не будет названо — выбор будет сделан случайно, но время воздействия увеличится вдвое. Стимуляторы для функционала Моргота активированы автоматически. Моргот стоял, пошатываясь. Его светлые глаза были пустыми, лишенными зрачков — он превратился в живой, управляемый Кубом манекен. Его тело, наполненное искусственной мощью стимуляторов, источало пугающую, холодную угрозу. Он мгновенно шагнул вперед, заслоняя собой Финдекано. Его лицо было бледным, но взгляд горел лихорадочной решимостью. — Финно, замолчи сразу. Даже не начинай, — его голос дрожал от ненависти к Врагу и любви к другу. — Ты уже отдал свою честь в прошлом цикле, чтобы спасти меня. Теперь моя очередь. Ты не ляжешь под него. Слышишь?! Я уже был его рабом тридцать лет на скале, моя плоть уже знает это клеймо. Я вынесу это. Просто... просто закрой глаза. Финдекано схватил Маэдроса за плечо, пытаясь оттащить его назад. Его трясло от яростного омерзения. — Нет, Майтимо! Именно потому, что ты был на скале, ты не коснешься его больше никогда! — закричал он, и слезы брызнули из его глаз. — Я не дам ему снова разрушить то, что я восстановил! Моё тело не сломлено прошлым, я крепче. Я приму это. Я «Храбрый», Майтимо! Моя храбрость в том, чтобы забрать твой кошмар себе! Я выберу себя! Это был самый страшный диалог в их жизни. Они не спорили о жизни или смерти — они сражались за право на высшее унижение, лишь бы избавить от него другого. Маэдрос взывал к своей «испорченности»: «Я уже запятнан, Финно, мне нечего терять!». Финдекано взывал к своей силе: «Я вынесу это легче, мой разум не так изранен!». Моргот стоял между ними, тяжело дыша. Его руки, управляемые ментальным контролем, медленно сжимались и разжимались. Он был как взведенный капкан, ожидающий команды. — Осталось две минуты, — бесстрастно напомнил голос. — Назовите имя жертвы. Кто примет Врага? Финдекано и Маэдрос замерли, глядя друг другу в глаза. В этом взгляде была бездна боли. Они оба понимали, что смотреть на муку другого — это тоже пытка. Но сейчас Куб требовал отдать одного на растерзание плоти Врага. — Пожалуйста, Финно... — прошептал Маэдрос, коснувшись здоровой рукой щеки друга. — Позволь мне защитить тебя хотя бы так. — Я не смогу на это смотреть, Руссандол, — ответил Финдекано, и его голос сорвался. — Моё имя. Я скажу своё имя. Секунды таяли, как раскаленный свинец. В центре Куба замер Моргот — его тело, накачанное стимуляторами, подергивалось от принудительного возбуждения, а пустые глаза отражали лишь холодный свет ламп. Он был взведенным оружием, лишенным собственной воли, ожидающим лишь имени. Маэдрос и Финдекано стояли друг напротив друга. В этом споре не было победителей, была лишь гонка за право на высшее самопожертвование. — Пять секунд, — возвестил голос. — Выбор будет сделан случайно, если тишина продлится. Финдекано посмотрел на изломанный профиль Маэдроса, на шрамы, которые всё еще призрачно проступали в его памяти под новой кожей Куба. Он понял: если Моргот овладеет Майтимо, это не просто осквернит его тело — это сожжет его разум, окончательно вернув его в кошмар Тангородрима. Финьо не мог этого допустить. Его любовь была не милосердием, а яростным, охраняющим инстинктом. За мгновение до конца отсчета Финдекано с силой оттолкнул Маэдроса назад, к самой стене, и выкрикнул свое имя так, что сорвал голос: — ФИНДЕКАНО! Я ВЫБИРАЮ СЕБЯ! Моргот, ведомый ментальным контролем, мгновенно повернулся к нему. Его движения были резкими, лишенными божественной грации, пугающе механическими. Когда враг схватил его, Финдекано зажмурился. Это было начало пятичасового ада. Финдекано чувствовал каждое движение Врага как удар раскаленным клеймом. Его разум, оставленный Кубом кристально ясным, фиксировал каждую деталь: тяжелое, принудительное дыхание Мелькора, холодный блеск Ангайнор, давящую мощь тела Вала. Финно не кричал. Он закусил губу до крови, превратив свое лицо в каменную маску «Храброго» принца. Он повторял про себя, как молитву: «Я — щит. Майтимо в безопасности. Он чист. Он не под ним. Я выдержу». Но слезы всё равно просачивались сквозь плотно сжатые веки, падая на белый пол. Его честь плавилась в этом акте, но его воля оставалась несломленной — он добровольно превратил себя в живой барьер между Врагом и своим другом. Маэдрос был зафиксирован у стены. Его глаза были принудительно открыты. Он видел всё. Для Маэдроса эти пять часов стали окончательным крушением мира. Видеть, как Финдекано — его спаситель, его свет, его единственный якорь в реальности — отдается на растерзание Морготу ради него... это было хуже, чем висеть на скале. Маэдрос выл в голос, его тело содрогалось в бессильных попытках вырваться из невидимых захватов. Каждое движение Моргота отзывалось в нем физической тошнотой и жгучим стыдом. Он видел, как Финно бледнеет, как его тело содрогается от отвращения, и понимал: эту рану он не сможет исцелить никогда. Маэдрос чувствовал себя предателем, трусом, паразитом, живущим за счет осквернения самого чистого существа в Арде. К концу цикла он перестал кричать — он лишь хрипел, глядя на них пустыми, мертвыми глазами. Вала был лишь инструментом. Его разум был заперт внутри собственного тела, он был зрителем своего собственного насилия. Он чувствовал всё, но не мог остановиться. В глубине его сознания билось безумное, темное удовольствие от того, что даже лишенный воли, он продолжает разрушать этих эльфов, превращая их любовь в пепел. Когда голос объявил о завершении, Моргот рухнул в сторону, как сломанная кукла, освобожденный от контроля. Финдекано остался лежать на полу, не в силах пошевелиться, его белые одежды были измараны и разорваны.