Initium itineris regis.

Жизнь Влада в один всем известный момент стала отличимой от жизней других. Эктоплазменные лучи из  прото-портала не просто сожгли его лицо - они необратимо лишили мужчину надежды на спокойную жизнь среди стен лаборатории. Данная ситуация лишила его возможности не думать излишне о смысле своей жизни: человеческая жизнь никогда не казалась чем-то слишком важным; своя жизнь издавно смешалась с едкой рутиной, не заставляла его решать вопросы чуть более глобальные, нежели выбор факультатива или места работы. Голова всегда безудержно болела из-за количества мыслей, что настигали Владимира в одиночестве больничных стен. Его друзья, в коем числе была любимая девушка, пусть не его, но столь любимая - забыли о нем достаточно быстро, увлеченные работой и друг другом. Было весьма мерзко от того, что Влад не может найти покой в другой особе, не может найти родственную душу, даже спустя долгое время и работы над всеми составляющими его жизни. К этому можно привыкнуть, но мужчина, видимо, совсем не хотел с этим мириться - всем своим ленным желанием противился. Ведь зачем мириться с тем, что можно исправить? Но повторяющиеся действия в знании их бесполезности - признак сумасшествия. Влад сомневался каждую свою секунду жизни, что он движется в правильном направлении. сомневался еще сильнее после каждой стычки с сыном своей когда-то любви, которая вселила чувство чуждости этому миру. *** Больница стала подобием дома. Подобие в какие-то моменты обладало лучшими качествами, нежели чем родной дом. В ней чувствовалось более физической свободы, хотя, быть может, моральной так же. Одиночество сбивает с мысли-рассуждения о том, что в его жизни лучше, чем очередная неудача и внезапная катастрофа. Кажется, лучше не было ничего, все одинаково серое, если не брать в учет ум юноши, который слишком ярко переживал раз за разом одну и ту же картину: “я запрещаю тебе идти туда”, а после “тебе не жаль свою мать?” “она умерла, чтобы дать тебе жизнь, а ты тратишь ее на одни глупости.” Отец запрещал выходить на улицу после четырех часов дня. Отец запрещал читать его книги в библиотеке. Ходить в магазины, общаться со слишком подозрительными подростками, девушку юноше выбирал его отец. Дома казалось все невыносимо жутким. Вернувшись из больницы, последовал неприятный разговор, итогом коего стал запрет учиться дальше. Шершавые пальцы, пропахшие молоком, гладили глубокие акне на его лице. “Я не хочу потерять тебя тоже” Слова отца были ужасно противными. Он наконец-то услышал причину всех своих бед, и какой же глупой она оказалась. Что-то в груди начало беспредельно кипеть. Жар отдавал во все конечности. Кожа нагревается все дальше и дальше. Еще немного - его кожа расплавится, а белок в крови свернется. Влад не слышал своих мыслей. В голове играла лишь одна конструкция из слов: “раз боишься меня потерять, то я воплощу твой страх в реальность” - но слова меняли свое положение, и каждое повторение данного предложения становились не более, чем несвязной кашей бреда. Он шагает на чердак. Выход на крышу. Он всегда любил это место, оно успокаивало, и в этот день планировалось, что оно успокоит душу Мастерса навсегда. Влад не заметил, как открыл дверь, будто прошел сквозь нее. Но это не тревожило ни капли. Он стоит на краю крыши. Один шаг... И все будет хорошо. Влад чувствовал умиротворение в секунды полета. Словно наркоман, который решил выйти из ремиссии из-за тревожных мыслей. Словно человек, что ради секунд покоя может пожертвовать всем. Жмурится, когда приближается к земле. Прощаться он не был готов. Не хотел прощаться с возможностью все исправить и уйти, не хотел прощаться с возможностью выстроить собственную жизнь. И желание его было услышано Небесами. Парень чувствовал то, как противится гравитации, и это у него выходило вполне себе успешно. В полуметре от него стоял деревянный стол, и пусть противиться гравитации у него получалось, но все же не настолько идеально, чтобы не удариться головой о стол до состояния бессознания. Отчего-то столкновения не произошло, и парень просто пролетел сквозь него, улегшись на бетонный пол беседки. Момент осознания пугал до жуткой дрожи. Истерика хлынет изнутри. Неужели он сошел с ума? Может, он уже умер и находится в агонии, а его разум блокирует всю боль, заставляя его видеть галлюцинации? В истерических рассуждениях он пришел к выводу столь же плачевному, как и все его мысли несколько минут назад. Эктоплазменные лучи убили его, но лишь на половину. Эктоугри - реакция его тела на смерть отдельной его части. Влад старался рыдать как можно тише. Но постепенно его действия приобретали еще более истерический характер. Он отчаянно смеялся, пытаясь выпустить свои эмоции. Но его прервал отеческий голос. Влад опирается на стул, чтобы встать к своему отцу. Лицо его пусть и заплаканное, но выглядело спокойным и сдержанным перед своим отцом. Он молча ушел, не проронив ни намека на сожаление или обеспокоенность. Конечно... Он всегда был против того, на какую специальность Влад пошел в университет. Влад кипит изнутри, но холод бетона его успокаивает. Если он стал наполовину призраком, что выглядело единственным логическим умозаключением, то ему не придется больше видеть своего отца. И отвечать за его смерть - тоже. В своей комнате Влад несколько дней оттачивал свои новые способности. Руки дрогнули перед вселением в своего отца. Переживание смерти в теле другого человека сводило с ума. Словно он сам умер. Словно это будет повторяться изо дня в день и никогда не отпустит воспоминания Мастерса. Полииця нашла Влада в своей комнате, готовясь оповестить сына об утрате единственного родителя. Но их аккуратность не была обязательна. Была обязательна выдержка юноши, чтобы не засмеяться от счастья. Новая жизнь. Началась свобода в достатке и возродилось право решать все жизненные вопросы самостоятельно. Без криков и сопротивления. Но новая жизнь так же означала до абсолюта отвратительную неизвестность. Она была таковой не шибко долго. До момента, когда Мастерс не решил, что легкие деньги исправят все горе становления изгоем человеческой расы.