ГЛАВА 5. ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

Три дня в больнице растянулись в бесконечность. Уилл лежал на кровати, смотрел в потолок и считал трещины. Их было семнадцать — больших, разветвлённых, похожих на карту рек, которые он когда-то рисовал в школе на уроках географии. Три трещины пересекались в одной точке, образуя что-то вроде звезды. Ещё две уходили к стене и терялись там, за бетонными плитами. Остальные разбегались в разные стороны, как корни старого дерева. Он знал их все. Каждую. До миллиметра. Палата пахла хлоркой, лекарствами и чем-то сладковатым — дезинфекцией, которую медсёстры щедро разбрызгивали по углам каждое утро. Запах был резким, почти тошнотворным, но Уилл привык. Он привыкал ко всему. Это было его единственное умение — привыкать к боли, к страху, к унижению, к запахам, к звукам, к людям, которые смотрели на него с жалостью или равнодушием. Соседи менялись. Старик с переломом ноги выписался на второй день — его забрала дочь, высокая женщина с усталым лицом и красными от недосыпа глазами. Мужик с язвой перевёлся в другое отделение — у него открылось внутреннее кровотечение, и его увезли на каталке, бледного, с закатившимися глазами. Парень с аппендицитом храпел по ночам так громко, что дребезжали стёкла в окнах, и Уилл не спал — слушал этот храп, смешанный с шумом города за стеной, и думал о том, что, наверное, это и есть жизнь. Белый шум. Бесконечный, утомительный, бессмысленный. На третий день пришла новая соседка — старуха с больными суставами, которая всё время плакала и звала какую-то Галю. Уилл не знал, кто такая Галя — дочь, внучка, подруга. Но старуха звала её каждые пять минут, тихо, надрывно, как будто от этого зависела её жизнь. Медсёстры перестали реагировать после первого часа. Уилл лежал, смотрел в потолок и ждал. Он не знал, чего именно. Может, выписки. Может, смерти. Может, того, что случилось в лесу — чтобы кто-то объяснил ему, что это было. Костяное существо с серебряными глазами. Пустота без границ. Голос в голове, который сказал: «Возвращайся». Он не спал. Боялся, что снова окажется там. Или не окажется. Он уже не понимал, чего хочет. — Уилл Байерс? — медсестра заглянула в палату, держа в руках карту. — К тебе пришли. Уилл повернул голову. К нему никогда никто не приходил. Отец не приезжал — он даже не знал, где больница. Друзей не было. Учителям было всё равно. — Кто? — спросил он. — Не знаю, — медсестра пожала плечами. — Молодой человек. Сказал, что ты его ждёшь. Уилл не ждал никого. Он вообще перестал кого-либо ждать после смерти Джонатана. — Пусть войдёт, — сказал он. Медсестра кивнула и вышла. Уилл сел на кровати, поправил больничную пижаму — слишком большую, серую, с выцветшими полосками. Левая рука болела — швы тянули кожу при каждом движении, напоминая о том, что он сделал. Под бинтами запеклась кровь, и Уилл чувствовал её запах — тонкий, металлический, смешанный с йодом. Воздух в палате стал холодным. Это было неправильно. За окном стоял тёплый сентябрь, батареи едва грели, но в палате было даже душновато — старая вентиляция работала с перебоями, и воздух застаивался, становясь тяжёлым и липким. А сейчас стало холодно. Резко. Как будто кто-то открыл окно в морозный январь. Уилл поёжился. Посмотрел на дверь. На пороге стоял парень. *** Он был молод — на вид лет восемнадцати-девятнадцати. Не старше Уилла. Чёрные волосы, чуть ниже ушей, неровно отросшие, будто стриг сам — кое-где длиннее, кое-где короче, и одна прядь падала на лоб, почти закрывая правый глаз. Кожа бледная — не больничная бледность, а какая-то другая, глубинная, как у человека, который никогда не видел солнца. Ни одного веснушка, ни одной родинки, ни одного изъяна. Слишком чистая. Слишком гладкая. Слишком правильная. Лицо острое — высокие скулы, тонкий нос с лёгкой горбинкой, подбородок с ямочкой. Губы тонкие, бледные, чуть искривлённые в насмешливой полуулыбке, из-под которой виднелись острые клыки. Не вампирские — не длинные, как иглы, — но заметно длиннее человеческих. Они блестели в свете ламп дневного света, как два маленьких лезвия. Он был одет в чёрную потёртую кожанку с заклёпками — старую, но не дешёвую. Кожа местами потрескалась, заклёпки потускнели, но чувствовалось, что эта вещь носилась годами, десятилетиями, может быть, веками. Под курткой — серая футболка с дырами на вороте, вытянутая, будто её носили и спали в ней, и стирали сотни раз. Чёрные джинсы, плотно облегающие длинные ноги. Армейские ботинки на толстой подошве — тяжёлые, грубые, с потёртыми носками. Но главное — глаза. Красные. Не кроваво-красные, не розовые, не кирпичные. Глубокие, тёмно-алые, как раскалённый уголь, как капли вина на белой скатерти, как цвет, которого не бывает в природе. В полумраке палаты они светились — слабо, но достаточно, чтобы Уилл разглядел каждую чёрточку на лице незнакомца. В них не было зрачков — или зрачки были, но сливались с радужкой, превращаясь в одну сплошную красную поверхность, которая смотрела и не моргала. Парень стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди. Поза — расслабленная, почти ленивая. Но в этой лени чувствовалось что-то опасное — как у хищника, который притворяется спящим, а сам готов прыгнуть в любую секунду. — Ну и зрелище, — сказал он. Голос был низким, с хрипотцой, как будто он курил всю жизнь или не пил воду несколько дней. В нём слышалась насмешка — ленивая, почти скучающая. Уилл смотрел на него и не мог пошевелиться. Не от страха — от странного, липкого ощущения, что этот парень не должен существовать. Что он — ошибка реальности, глюк, сбой в системе. — Ты кто? — выдохнул Уилл. Парень усмехнулся. Клыки блеснули. — А ты как думаешь? Фея-крёстная? Он отлепился от косяка и вошёл в палату. Шагнул — и воздух стал ещё холоднее. Уилл увидел, как пар изо рта превращается в белое облачко, как запотевает стекло на окне. — Ты… — Уилл замолчал. Не знал, что сказать. Парень подошёл к кровати, сел на край — без спроса, как будто имел на это право. Матрас прогнулся под его весом — но Уилл заметил, что это неправильный вес. Слишком тяжёлый для такого худого тела. Как будто внутри парня была не плоть, а камень. Или свинец. Он повернул голову, посмотрел на Уилла в упор. Красные глаза — близко, слишком близко. Уилл видел в них своё отражение: бледное лицо, тёмные круги, больничная пижама. — Меня зовут Майк, — сказал парень. — Я демон. Уилл смотрел в красные глаза. Ждал, что сейчас проснётся. Что это — последствие кровопотери, галлюцинация, бред умирающего мозга. Но он не просыпался. Холод не исчезал. Запах — странный, резкий, похожий на озон и горелую серу — оставался в ноздрях. — Демонов не существует, — сказал Уилл. Просто чтобы сказать хоть что-то. Майк засмеялся. Низко, вибрирующе, как басовая струна, как звук виолончели, на которой играют смычком из стали. — Ты видел чёрного пса с жёлтыми глазами, — сказал он. — Костяную лошадь с крыльями. Ты умер и вернулся. И ты говоришь, что демонов не существует? Уилл закрыл рот. — Откуда ты знаешь про пса? — спросил он. — Про лошадь? Майк пожал плечами. Кожанка скрипнула. — Я демон, — сказал он. — Я знаю всё, что связано со смертью. А ты, солнышко, сейчас связан со смертью как никто другой. — Не называй меня солнышком. — А как назвать? — Майк наклонил голову. Красные глаза блеснули. — Малыш? Милашка? Детка? — Уилл. — Скучно, — Майк поморщился. — Но ладно. Будем звать тебя Уилл. Пока не придумаю что-то получше. Он откинулся на кровати, закинул ногу на ногу. Ботинки оставляли чёрные следы на белой простыне, и Уилл почему-то обратил на это внимание. Мелочь. Глупость. Но она зацепилась в голове, как заноза. — Зачем ты здесь? — спросил Уилл. — Работа, — ответил Майк. — Высшие демоны решили, что я слишком много себе позволяю. И отправили меня в ссылку. — Ссылку? — К тебе, — Майк ткнул пальцем в сторону Уилла. Коготь — короткий, острый — блеснул на свету. — Ты — моя тюрьма, Уилл. Мой контракт. Моя каторга. Если ты умрёшь — меня сотрут в порошок. Если ты выживешь — может быть, отпустят. — И что ты будешь делать? — Следить, чтобы ты не сдох, — Майк усмехнулся. — Кормить, поить, отгонять плохих людей. Ну, и иногда пугать. Чтобы ты не забывал, кто я. — А кто ты? — Я уже сказал, — Майк наклонился ближе. Холод стал сильнее. — Я демон. Я не человек. Я не твой друг. Я не твой спаситель. Я — наказание. И ты — моё. Он протянул руку и коснулся подбородка Уилла. Пальцы были холодными — холоднее, чем лёд, холоднее, чем смерть. Уилл вздрогнул, но не отшатнулся. — Ты не боишься? — спросил Майк. В голосе послышалось удивление. — Нет, — ответил Уилл. — Почему? — Потому что мне уже всё равно. Майк убрал руку. Посмотрел на Уилла долго, внимательно, как будто видел впервые. — Странный ты, — сказал он. — Люди обычно плачут, молятся, пытаются договориться. А ты просто сидишь и смотришь. — На что смотреть? — На меня. Уилл пожал плечами. — Ты не страшный, — сказал он. Майк замер. Красные глаза расширились — на секунду, на долю секунды. Потом он усмехнулся — криво, почти зло. — Я могу быть страшным, — сказал он. — Очень страшным. Хочешь, покажу? — Не надо, — ответил Уилл. — Я верю. Майк смотрел на него. Красные глаза сузились. — Ты не должен мне верить, — сказал он. — А я и не верю, — ответил Уилл. — Я просто говорю, что ты не страшный. Майк покачал головой. — Идиот, — сказал он. — Ты уже говорил. — Я повторю, если надо. — Не надо. Они замолчали. Тишина повисла в палате — плотная, почти осязаемая, нарушаемая только храпом старухи и далёкими звуками города за окном. Уилл смотрел на Майка, Майк смотрел на Уилла. Красные глаза встретились с серыми. — Ты поешь? — спросил Майк. — Не хочется. — Поешь, — сказал он. — Если ты не будешь есть, ты ослабеешь. А если ты ослабеешь — ты можешь умереть. А если ты умрёшь — меня накажут. — Ты уже говорил, — вздохнул Уилл. — Повторю, если надо. Майк встал. Подошёл к тумбочке, на которой стояла тарелка с остывшей кашей — вчерашней, которую Уилл не тронул. Взял ложку, зачерпнул кашу. — Открой рот, — сказал он. — Я сам, — Уилл протянул руку. — Ты левой рукой не можешь — швы, — Майк кивнул на бинты. — А правой ты еле двигаешь. Я видел. Открывай рот. Уилл хотел возразить, но понял, что Майк прав. Правая рука болела — не так сильно, как левая, но каждое движение отдавалось в плечо тупой, ноющей болью. Он открыл рот. Майк сунул ложку в его рот. Грубо, без нежности. Каша была холодной, противной, безвкусной. Уилл с трудом проглотил, чувствуя, как комок сползает по пищеводу, как желудок сжимается в спазме. — Ещё, — сказал Майк. — Не хочу. — Я сказал — ещё, — голос Майка стал твёрже. Он зачерпнул ещё одну ложку. Сунул в рот Уилла. Потом ещё. И ещё. Пока тарелка не опустела. Уилл сидел, сжимая одеяло в кулаках, и чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Но он не вырвал. Не перед этим… существом. Не перед демоном, который кормил его кашей, как маленького, как беспомощного. — Молодец, — сказал Майк. Поставил тарелку обратно на тумбочку. — Будешь есть три раза в день. Я прослежу. — Ты не можешь быть здесь всё время, — сказал Уилл. — Медсёстры увидят. — Медсёстры меня не видят, — усмехнулся Майк. — Только ты. И твоя костяная лошадка. Но она молчит. — Фестрал? — А ты знаешь, как его зовут? — Майк удивился — искренне, впервые за весь разговор. — Откуда? — Он… говорил. Без голоса. Просто… я знаю. Майк смотрел на него долго. Красные глаза блестели — не огнём, а чем-то другим. Любопытством. Может быть, даже уважением. — Ты странный, — сказал он. — Я уже говорил. — Говорил. — Я повторю. — Повторяй. Майк усмехнулся. Встал. Отошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. — Мне нужно идти, — сказал он. — Дела. — У демона — дела? — У демона всегда дела, — Майк обернулся. Красные глаза блеснули в полумраке. — Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Он исчез. Просто — раз — и нет. Только холод остался в палате. Только запах грозы и серы. И странное чувство в груди — не страх, не облегчение. Что-то другое. Уилл лёг на кровать, уставился в потолок. Семнадцать трещин. Он знал их все. — Идиот, — сказал он себе. — Ты идиот. Но внутри, где-то глубоко, что-то дрогнуло. Тёплое. Живое. То, что он считал давно умершим. *** Майк вернулся на следующий день. Уилл лежал на кровати, смотрел в окно — серое небо, серые дома, серая жизнь. Дождь моросил с утра, мелкий, противный, как назойливая муха. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки, и Уилл следил за ними взглядом, думая о том, что вода похожа на слёзы. Холод появился за секунду до того, как Майк сел на край кровати. — Не спишь? — спросил демон. — Не хочется, — ответил Уилл. — Есть будешь? — Нет. — Будешь, — Майк кивнул на тумбочку, где стояла тарелка с супом — вчерашняя, остывшая. — Я принёс. — Откуда? — Столовая. Взял, пока повариха отвернулась. Уилл посмотрел на тарелку. Суп был жидким, с плавающими кусочками моркови и картошки, с тонкой плёнкой жира на поверхности. Пахло укропом и чем-то ещё — лавровым листом, может быть. — Ты украл для меня суп? — спросил Уилл. — Я демон, а не вор, — Майк поморщился. — Я взял. Это другое. — В чём разница? — Вор боится, что его поймают, — Майк усмехнулся. — А я не боюсь. Он взял ложку, зачерпнул суп, поднёс к губам Уилла. — Открывай рот, — сказал он. — Я не всю ночь буду тут сидеть. Уилл вздохнул. Открыл рот. Суп был тёплым. Почти горячим. Уилл не знал, как Майк умудрился сохранить температуру — может, демонские фокусы, может, просто повезло. Но суп был вкусным. Намного вкуснее больничной каши. — Почему ты это делаешь? — спросил Уилл, когда Майк поднёс к его рту третью ложку. — Что именно? — Кормишь меня. Украл… то есть взял суп. Пришёл. Зачем? Майк замер. Ложка застыла в воздухе. — Я уже говорил, — сказал он. — Если ты умрёшь, меня накажут. — Ты можешь просто наблюдать, — сказал Уилл. — Ты не обязан кормить меня с ложечки. Майк опустил ложку в тарелку. Поставил тарелку на тумбочку. — Я не знаю, — сказал он. Голос стал тише, без обычной насмешки. — Может, потому что мне надоело смотреть, как люди умирают. Может, потому что ты… другой. — Какой? — Не знаю, — повторил Майк. — Но ты не сдаёшься. Даже когда пытаешься сдохнуть — ты не сдаёшься. Это… это редкость. Уилл молчал. Смотрел на демона. Красные глаза смотрели в ответ. — Ты не такой, как я думал, — сказал Уилл. — Какой ты думал? — Злым. Майк усмехнулся — криво, почти грустно. — Я злой, — сказал он. — Просто ты ещё не видел меня настоящим. Он встал. Подошёл к окну. Встал спиной к Уиллу, глядя на дождь. — Я уйду скоро, — сказал он. — Но я вернусь. И когда я вернусь — ты, может быть, пожалеешь, что не умер тогда. — Вряд ли, — сказал Уилл. Майк обернулся. Красные глаза блеснули. — Посмотрим, — сказал он. И исчез. Уилл остался один. С тарелкой супа, с холодом в груди и с чувством, которое он не умел называть. — Идиот, — сказал он себе. — Мы оба идиоты. Он взял ложку здоровой рукой — медленно, осторожно — и доел суп сам.