ГЛАВА 7. СТЕНА

После той ночи Майк стал другим. Он не исчез — он был рядом так же часто, как и раньше. Сидел на подоконнике в школе, пока учительница объясняла теорему Пифагора. Стоял в дверях кухни, пока Уилл жарил яичницу. Лежал на кровати по ночам, свесив ноги, и смотрел в потолок. Но между ними появилась стена. Невидимая, но твёрдая, как бетон, как ледниковая глыба, как та самая пустота, в которой Уилл встретил Фестрала. Майк больше не шутил. Не называл Уилла «солнышком» и «милашкой». Не касался — даже случайно, даже когда мог сделать вид, что это не специально. Он говорил коротко, сухо, по делу. «Поешь». «Перевяжи руку». «Ложись спать». Голос — ровный, без интонаций, как у диктора в старом телевизоре. Красные глаза — пустые, как у рыбы на прилавке, как у куклы, у которой выпали стёкла. Уилл пытался пробить эту стену. Сначала — осторожно, потом — настойчивее, как таран, как лом, как что-то, что не умеет сдаваться. — Ты злишься на меня? — спросил он однажды вечером, когда Майк сидел на его кровати и смотрел в стену. — Нет, — ответил Майк, не глядя. — Тогда что случилось? — Ничего. — Ты врёшь. Майк повернул голову. Красные глаза блеснули в полумраке — холодно, равнодушно, как у змеи, которая греется на камне и не хочет, чтобы её трогали. — С чего ты взял, что я вообще могу врать? — спросил он. — Демоны не врут. Мы искажаем правду, опускаем детали, но прямо не врём. Это ваше, человеческое. — Тогда скажи правду. — Я сказал. Ничего не случилось. Майк отвернулся. Уилл смотрел на его профиль — острые скулы, тонкие губы, чёрные волосы, падающие на лоб. Демон выглядел как статуя. Красивый, мраморный, мёртвый. В бледной коже не было ни кровинки, ни намёка на тепло, на жизнь. Только холод. Только пустота. — Ты боишься, — сказал Уилл. Майк дёрнулся. Едва заметно — на долю секунды напряглись плечи, сжались кулаки, на шее вздулась жилка. Но Уилл заметил. Он научился замечать такие вещи за годы жизни с отцом — мелкие движения, которые выдают правду, когда слова молчат. — Чего? — спросил Майк. Голос сел, стал ниже, почти шёпотом. — Не знаю, — ответил Уилл. — Но ты боишься. Я чувствую. — Ты ничего не чувствуешь, — Майк встал с кровати. Резко, как пружина, как зверь, которого заперли в клетке. — Ты человек. Твои чувства — это химия. Электрические сигналы в мокром комке жира. Они ничего не значат. — Тогда почему ты отстраняешься? — Я не отстраняюсь. — Отстраняешься, — Уилл тоже встал. Они стояли друг напротив друга — в метре, разделённые холодом, который исходил от демона. — Ты перестал шутить. Перестал трогать меня. Ты даже смотришь в другую сторону, когда я раздеваюсь. Майк замер. — Ты заметил? — спросил он. Голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится разбудить кого-то страшного. — Я не слепой. — Это… — Майк запнулся. Впервые за всё время он не нашёл слов. — Это неправильно. — Что неправильно? — Всё. Он шагнул к Уиллу. Один шаг — и холод стал сильнее, воздух вокруг сжался, как перед грозой. Красные глаза смотрели прямо в душу — не мигая, не отводя взгляда. — Ты не должен был замечать, — сказал Майк. — Ты должен был бояться меня. Ненавидеть. А ты… ты смотришь на меня, как на… — Как на кого? — Как на человека. Майк отвернулся. Подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Дыхание оставило на стекле мутное пятно, которое тут же затянулось инеем — слишком холодным для сентября. — Я не человек, — сказал он глухо. — Я никогда им не был. И не стану. Но когда ты смотришь на меня… я забываю об этом. На секунду. И это… это хуже любой пытки. Уилл стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Внутри поднималось что-то горячее — не злость, не жалость. Что-то, чему он не знал названия. Может, это было то самое чувство, которое Фестрал назвал любовью. А может, просто упрямство. — Может, это не так плохо, — сказал он. — Забывать. Майк резко обернулся. Глаза вспыхнули — ярко, зло, почти больно смотреть, как на сварку, как на солнце в полдень. — Не говори того, чего не понимаешь, — сказал он. — Ты понятия не имеешь, что значит быть демоном. Ты не знаешь, что мы теряем, когда начинаем… чувствовать. — Расскажи. — Нет. — Почему? — Потому что если я расскажу, ты начнёшь меня жалеть, — Майк усмехнулся — криво, горько, без радости. В этой усмешке не было ничего от того язвительного демона, который кормил Уилла супом в больнице. Было что-то другое. Боль. — А я не вынесу твоей жалости. Она хуже ненависти. Он исчез. Просто — раз — и нет. Только холод остался на стекле — отпечаток лба, который растаял через секунду, оставив мокрый след. Уилл стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, что-то ломается. Не в нём. В Майке. И Уилл не знал, как это починить. Не знал, можно ли вообще чинить то, что сломано тысячи лет. *** На следующий день Майк вернулся. Он сидел на подоконнике в классе, когда Уилл вошёл. Красные глаза смотрели в окно, на серое небо, на мокрые ветки деревьев, которые качались на ветру. Демон не обернулся, когда Уилл сел за парту — третья парта у окна, любимое место, с которого видно и доску, и улицу. — Ты вернулся, — сказал Уилл тихо, чтобы не слышала учительница. — Я никуда не уходил, — ответил Майк. Голос был ровным, пустым, как у робота. — Я был здесь всё время. Ты просто не видел. — Ты прятался. — Я не прячусь. — Прятался. Майк повернул голову. Красные глаза сузились — не зло, а устало. — Хватит, — сказал он. — Ты не мой психотерапевт. Я пришёл следить, чтобы ты не сдох. Не усложняй. — Я не усложняю, — Уилл достал тетрадь, положил на парту. Дневник был исписан каракулями, которые он сам не понимал. — Это ты усложняешь. Майк ничего не ответил. Отвернулся к окну и замолчал. Они просидели так весь урок. Уилл делал вид, что слушает учителя — кивал в нужных местах, записывал формулы, которые не понимал. Майк делал вид, что смотрит на облака — серые, тяжёлые, похожие на старые матрасы, которые выбросили на свалку. Между ними висело напряжение — плотное, как туман, в котором трудно дышать, как вата, которая забивает уши и нос. После школы Уилл пошёл домой. Майк шёл рядом — молча, глядя под ноги, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо. Осенний ветер срывал с деревьев последние листья, и они кружились в воздухе, как мотыльки, как пепел, как что-то обречённое. — Ты сегодня ничего не ел, — сказал Майк, когда они подошли к подъезду. — Не хочется, — ответил Уилл. — Поешь. — Зачем? — Чтобы не сдохнуть. — А если я хочу сдохнуть? Майк остановился. Повернулся к Уиллу. Красные глаза смотрели в упор — холодно, тяжело, почти больно, как иглы, как осколки стекла. — Не смей, — сказал он. Голос был тихим, но в нём слышалась сталь — холодная, твёрдая, как лезвие ножа. — Не смей даже думать об этом. Не при мне. — Тебя не будет рядом вечно. — Будет. — Откуда ты знаешь? Майк шагнул ближе. Так близко, что Уилл почувковал холод, исходящий от его тела, даже сквозь куртку, даже сквозь несколько слоёв одежды. Запах грозы и серы ударил в нос — резкий, почти тошнотворный, но Уилл не отшатнулся. — Потому что я не позволю тебе умереть, — сказал Майк. — Даже если для этого мне придётся приковать тебя к себе. Понял? Уилл смотрел в красные глаза. В них не было угрозы — по крайней мере, не только угрозы. Было что-то другое — отчаянное, почти безумное, как у человека, который хватается за соломинку в бушующем море. — Понял, — сказал Уилл. Майк отступил. Развернулся и пошёл вперёд, не дожидаясь Уилла. Ботинки стучали по асфальту — тяжело, зло, как будто он хотел проломить землю. Уилл стоял на улице, под холодным сентябрьским ветром, и чувствовал, как внутри, в груди, разгорается что-то тёплое. Не любовь — он не знал, как это называется. Может, просто надежда. Маленькая, слабая, как спичка в тёмной комнате, но живая. Он улыбнулся — первый раз за много дней настоящей улыбкой, не кривой, не через силу — и пошёл за демоном. *** Дома отец был трезв. Это случилось впервые за последние две недели. Он сидел на кухне, пил чай — чёрный, крепкий, с тремя ложками сахара, с мятой, которую сам вырастил на подоконнике в горшке. Смотрел в окно, на голые деревья, на серое небо. Увидев Уилла, он не закричал, не ударил. Только кивнул — медленно, устало, как старик, которому тяжело даже голову повернуть. — Садись, — сказал он. Голос был хриплым, но спокойным. Уилл сел. Напротив отца. Между ними на столе стояла кружка с чаем и тарелка с хлебом — чёрным, ржаным, который отец любил больше белого. Уилл смотрел на хлеб и вспоминал, как в детстве они ели такой же по воскресеньям, когда мать пекла блины. — Ты как? — спросил отец. — Рука? — Нормально, — ответил Уилл. — Заживает. — Хорошо. Отец замолчал. Смотрел в кружку, водил пальцем по ободку, стирая невидимую пыль. На его руках были старые шрамы — от работы, от драк, от жизни. Уилл знал каждый. — Тот мужик, Витя, — сказал отец наконец. — Он больше не придёт. Я сказал ему. Уилл удивился. Не тому, что отец сказал — тому, что отец вообще об этом заговорил. Они никогда не говорили о том, что случилось. Ни о Вите, ни о других мужиках, ни о том, как отец смотрел и не вмешивался. — Почему? — спросил Уилл. — Потому что, — отец поморщился, будто жевал лимон, будто слова были кислыми и колючими. — Потому что так надо. Он допил чай, поставил кружку на стол — громко, звякнув о блюдце. Встал, поправил ремень на брюках. — Ты ужинал? — Нет ещё. — Пожарь себе яичницу. Я в магазин. Отец надел куртку — старую, потрёпанную, с оторванной пуговицей — и вышел. Не пьяный, не злой — просто уставший. Уилл смотрел на закрытую дверь и не верил своим глазам. Он ждал подвоха. Ждал, что отец вернётся пьяным и злым, как обычно. Но дверь молчала. — Это ты? — спросил Уилл, не оборачиваясь. Майк появился в дверях кухни — прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Красные глаза смотрели из полумрака прихожей. — Я, — сказал он. — Залез ему в голову ночью, пока он спал. Внушил, что если он не перестанет пить и бить тебя, ты умрёшь. А если ты умрёшь, он останется один. — Он не боится одиночества, — сказал Уилл. — Он боится умереть один, — поправил Майк. — Это разные вещи. Я показал ему, как он будет лежать в этой квартире три недели, и никто не придёт. Никто не найдёт. Собаки сожрут его лицо. Уилла передёрнуло. Он представил — жёлтое лицо, пустые глаза, собаки, которые грызут пальцы, которые когда-то гладили его по голове. Точно такой образ он видел в кошмарах после смерти матери. — Жестоко, — сказал он. — Я демон, — пожал плечами Майк. — Это моя работа. Он подошёл к плите, взял сковороду, поставил на огонь. Масло зашипело, разогреваясь. Майк достал из холодильника яйца — четыре штуки, с грязной скорлупой, — разбил их одним движением, ловко, как повар, который делал это тысячи раз. — Яичницу будешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты умеешь готовить? — Я уже говорил — я видел всё. И яичницу в том числе. Майк бросил в сковороду кусок масла, посолил, поперчил. Яйца зашипели, по кухне поплыл запах жареного — тёплый, домашний, почти уютный. Уилл сидел за столом и смотрел, как демон жарит ему ужин. Это было настолько сюрреалистично, что он не знал — смеяться ему или плакать. — Ты странный, — сказал он. — Это ты странный, — ответил Майк, переворачивая яичницу лопаткой. — Я нормальный. Для демона. Он выключил плиту, переложил яичницу на тарелку — старую, с трещиной на краю, которую Уилл собирался выбросить, но всё забывал. Поставил перед Уиллом, пододвинул вилку. — Ешь, — сказал он. — Спасибо. — Не благодари. Уилл ел. Яичница была вкусной — горячей, солёной, с хрустящими краями. Он не ел ничего подобного уже очень давно. Не потому, что не мог — потому, что не хотел. Еда была просто топливом, которое он закидывал в организм, чтобы не умереть с голоду. А сейчас он вдруг почувствовал вкус. Настоящий. Живой. Майк стоял у окна, смотрел на улицу. Спина была напряжена, плечи подняты. — Ты не ответил, — сказал Уилл с набитым ртом. — На что? — Почему ты это сделал? С отцом. Внушил ему. Зачем? Майк молчал долго. Так долго, что Уилл успел доесть яичницу и вытереть тарелку хлебом. — Потому что я устал от твоих синяков, — сказал Майк. — Они портят вид. Уилл усмехнулся. — Идиот, — сказал он. — Я знаю. Майк повернулся. Красные глаза встретились с серыми. — Доедай, — сказал он. — И ложись спать. — Ты останешься? — Останусь. Уилл доел, помыл тарелку, почистил зубы. Прошёл в комнату, лёг на кровать. Майк сидел на подоконнике, глядя на ночной город, на жёлтые огни фонарей, на редкие машины, которые проезжали по пустынной улице. — Майк, — сказал Уилл. — Мм? — Спасибо. — За что? — За всё, — Уилл закрыл глаза. — За яичницу. За отца. За то, что ты есть. Майк не ответил. Но Уилл знал — он слышал. *** Фестрал пришёл ночью. Уилл спал — впервые за долгое время крепко, без снов, без кошмаров. Майк сидел на подоконнике, смотрел на него, и не заметил, как воздух в комнате изменился. Стал плотнее, тяжелее. Запахло пылью и старостью. — Ты, — сказал Майк, не оборачиваясь. — Пришёл посмотреть, как я разлагаюсь? Фестрал шагнул из тени. Костяное тело, сложенные крылья, серебряные глаза-пустоты. Он был огромным — почти до потолка — но двигался бесшумно, как призрак. *Ты меняешься.* — Я не меняюсь. *Ты привязан к нему. Не контрактом. Чем-то другим.* Майк сжал кулаки. — Это не твоё дело. *Я наблюдаю. Это моя роль.* — Наблюдай. Фестрал наклонил голову. Костяной череп склонился вбок, серебряные глаза блеснули. *Ты влюбляешься в него. Это разрушит тебя.* — Может быть, — сказал Майк. — Но я не могу остановиться. *Тогда будь осторожен. Сломленный демон — опасный демон.* — Я всегда был опасным. *Раньше — для других. Теперь — для него.* Фестрал шагнул назад. Крылья раскрылись — широко, почти на всю комнату. Серебряный свет залил стены, на секунду ослепил Майка. *Береги его. И себя.* Свет погас. Фестрал исчез. Майк остался один на подоконнике, с холодом в груди и странным чувством, похожим на страх. Он посмотрел на Уилла — тот спал, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Поза эмбриона. Поза защиты. Майк смотрел на него и думал о том, что высшие демоны не знали, на что идут, когда отправляли его к этому человеку. Они хотели наказать его. А дали ему то, чего он не заслуживал. Возможность стать живым. Майк спрыгнул с подоконника, подошёл к кровати. Осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло — подтянул к плечам, укутал плотнее. Пальцы задержались на ткани на секунду дольше, чем нужно. — Идиот, — прошептал он. — Мы оба идиоты. Он сел на пол у кровати, прислонился спиной к тумбочке. Смотрел на спящего Уилла и не мог отвести взгляд. Впервые за тысячи лет он не знал, что будет завтра. И впервые за тысячи лет ему было не всё равно.