ГЛАВА 8. НОВАЯ ЖИЗНЬ

Уиллу было семнадцать, когда он впервые подумал о том, чтобы сбежать. Не умереть — сбежать. Собрать вещи, взять документы, уйти в никуда и никогда не возвращаться. Эта мысль пришла ночью, после очередного удара отца — за то, что Уилл не вымыл посуду, хотя он её вымыл, просто отец не помнил, потому что был пьян. В тот раз отец попал по ребрам, и Уилл потом неделю не мог спать на левом боку — каждое дыхание отдавалось тупой, ноющей болью. Он лежал на полу в своей комнате, прижимая ладонь к разбитой губе, и смотрел в потолок. На старые трещины, которые знал наизусть. На пожелтевшие обои, которые пузырились от сырости. На ржавые булавки, которыми Джонатан приколол постер с группой — булавки давно проржавели, оставив на бумаге рыжие пятна, похожие на кровь. Майк сидел на кровати, свесив ноги, и молчал. Демон перестал говорить гадости после той ночи, когда Фестрал приходил предупреждать. Он просто был рядом. Иногда это было хуже любых слов — эта тишина, этот холод, этот взгляд красных глаз, который Уилл чувствовал спиной. — Ты можешь уйти, — сказал Майк. — Физически — можешь. Социально — сложнее. Тебе семнадцать, нет денег, нет работы, нет жилья. — Я знаю, — ответил Уилл. — Но ты всё равно уйдёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты упрямый, — Майк пожал плечами. Кожанка скрипнула. — И потому что я вижу, как ты смотришь на дверь. Как зверь в клетке. Как собака, которую бьют, но она всё равно ждёт, что хозяин станет добрее. Уилл сел, вытер кровь с губы тыльной стороной ладони. Кровь была тёплой, солёной, оставила на коже липкий след. — Поможешь? — спросил он. — Чем? — Найти работу. Или жильё. Ты же демон. Ты можешь всё. Майк усмехнулся — криво, без радости, но в этой усмешке не было привычной язвительности. Была усталость. — Я не могу всё, — сказал он. — Но кое-что могу. Например, внушить твоему отцу, чтобы он не трогал тебя какое-то время. Или найти объявление о съёме комнаты, которое ты сам бы не заметил. — Сделай. Майк склонил голову набок. Красные глаза блеснули в полумраке — не огнём, а холодным, изучающим любопытством. — Ты мне приказываешь? — Прошу. — Демоны не слушаются просьб. — Тогда не делай. Майк замолчал. Смотрел на Уилла долго — так долго, что тот начал нервничать. Под этим взглядом хотелось отвести глаза, сжаться, спрятаться. Но Уилл не отвёл. Он научился не отводить глаза — это было единственное оружие, которое у него осталось. — Я сделаю, — сказал Майк наконец. — Но не потому, что ты просишь. А потому что если ты останешься здесь, ты сдохнешь. А если ты сдохнешь — меня накажут. — Ты уже говорил, — вздохнул Уилл. — Повторю, если надо. Они замолчали. В комнате было тихо — только где-то за стеной играла музыка, глухая, далёкая, как воспоминание. Кто-то слушал старый рок, гитара надрывалась в соло, бас гудел. — Спасибо, — сказал Уилл. — Не благодари. — Я всё равно благодарю. Майк отвернулся. Спрыгнул с кровати — бесшумно, как тень, — подошёл к окну. Встал, глядя на улицу, на жёлтые огни фонарей, на редкие машины, которые проезжали по пустынной ночной дороге. — Ты будешь жить в общаге, — сказал он. — Университет даёт комнаты иногородним. Поступишь — получишь место. — А если не поступлю? — Поступишь, — Майк обернулся. — Я помогу. — Ты же говорил, что не можешь всё. — Экзамены — не всё, — Майк пожал плечами. — Экзамены — это просто. Я внушу кому надо, чтобы тебя приняли. Уилл хотел возразить — что это нечестно, что он хочет сам, что не нужно ему таких подарков. Но посмотрел на свои руки — в синяках, с обкусанными ногтями, с тонкими белыми шрамами на запястьях, — и закрыл рот. Он не верил в себя. Может, Майк верил за двоих. *** Год пролетел как один длинный, тяжёлый день. Уилл учился. Не потому, что хотел — потому что надо было. Майк сидел рядом на уроках — на подоконнике, на стуле, на полу — и комментировал каждую ошибку. Демон выучил школьную программу быстрее, чем Уилл, хотя Уилл не понимал, как это возможно — как существо, которое не ходило в школу, может знать математику, историю, литературу. — Я старый, — говорил Майк, когда Уилл спрашивал. — Я видел, как придумывали эти ваши теоремы. И как переписывали историю. И как писали ваши книги. Я был там. — Где? — спрашивал Уилл. — Везде, — отвечал Майк. — Но это не важно. Майк помогал с домашними заданиями — подсказывал формулы, цитировал учебники, иногда просто диктовал ответы. Уилл не знал, как это работает — как демон может знать химию, — но не спрашивал. Боялся, что ответ ему не понравится. Отец пил всё меньше. Майк сказал, что страх перед одиночеством работает лучше любой реабилитации. Иногда отец срывался — приходил пьяный, кричал, один раз даже ударил, но это было уже не так страшно. Уилл знал, что скоро уйдёт. Это знание грело лучше батареи, лучше горячего чая, лучше любых слов. Он почти не общался с одноклассниками. Они привыкли, что он «странный», и не трогали. Уилл был благодарен за это. Ему не нужны были друзья. У него был Майк. И Фестрал, который иногда появлялся по ночам — стоял в углу, смотрел серебряными глазами, молчал. Уилл привык и к нему. Привык к холоду, к запаху серы, к красным глазам в темноте. — Ты стал спокойнее, — сказал Майк однажды, когда они сидели на крыше школы, глядя на закат. Закат был багровым — небо горело красным, оранжевым, фиолетовым, как огромный синяк. Город внизу казался игрушечным — маленькие дома, маленькие машины, маленькие люди. — Это плохо? — спросил Уилл. — Не знаю. Для человека — наверное, хорошо. Для моей миссии — не очень. Мне нужно, чтобы ты боялся. Чтобы хотел жить. А ты… ты просто существуешь. — Этого недостаточно? — Для контракта — достаточно. Для тебя — нет. Уилл повернул голову, посмотрел на демона. Красные глаза отражали закат — в них горел огонь, как в двух маленьких солнцах. Чёрные волосы шевелились на ветру. Кожанка скрипела при каждом движении. — А тебе есть дело до того, достаточно ли этого для меня? — спросил он. Майк замер. Плечи напряглись. Красные глаза расширились — на секунду, на долю секунды. — Не задавай таких вопросов, — сказал он. — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты всегда спрашиваешь. Они замолчали. Ветер трепал волосы Уилла, приносил запах бензина и жареных семечек с улицы. Где-то внизу сигналила машина, кто-то кричал, кто-то смеялся. Майк сидел неподвижно, как статуя, и смотрел вдаль. — Ты изменился, — сказал Уилл. — Я не меняюсь. — Изменился. Раньше ты был злее. — Раньше я не знал тебя так хорошо. — А теперь знаешь? Майк повернул голову. Посмотрел прямо в глаза. Красное в красном — закат отражался в его зрачках, делая их ещё более чужими, ещё более нечеловеческими. — Теперь знаю, — сказал он. — И это самая большая проблема в моей жизни. Он исчез. Уилл остался один на крыше, под холодным ветром, с чувством, похожим на тепло. *** Экзамены Уилл сдал. Не блестяще, но достаточно, чтобы поступить на исторический факультет в государственном университете. Майк сказал, что «чуть-чуть помог», но Уилл подозревал, что «чуть-чуть» — это мягко сказано. Он видел, как демон шептал что-то на ухо проверяющей на устном экзамене по истории, и та вдруг улыбнулась и поставила пятёрку, хотя Уилл еле связал два слова. — Это нечестно, — сказал Уилл после экзамена. — Это жизнь, — ответил Майк. — Честность — это человеческая выдумка. В августе Уилл собрал вещи. Старый рюкзак, смена белья, зубная щётка, пара книг, которые он не читал, и фотография матери — та самая, потрёпанная, с белой полоской на сгибе, которую он носил с собой последние семь лет. Всё, что нажил за семнадцать лет. Отец стоял в дверях, смотрел, как Уилл застёгивает рюкзак. Он был трезв — уже второй месяц. Выглядел старше, чем был на самом деле: седые волосы, мешки под глазами, руки трясутся. — Ты не прощаешься? — спросил отец. — А надо? — Уилл поднял голову. Отец молчал долго. Так долго, что Уилл успел застегнуть рюкзак, завязать шнурки, надеть куртку. Потом отец подошёл, протянул руку. В ладони лежала потрёпанная купюра — немного, но для Уилла это были огромные деньги. Сложенная вчетверо, с потёртыми краями, пахнущая табаком и потом. — Возьми, — сказал отец. — На первое время. Уилл взял. Не сказал спасибо. Не мог. Слова застряли в горле, как комок сухой каши. — Ты звони, если что, — сказал отец. — Я… ну, в общем. Он развернулся и ушёл в свою комнату. Дверь закрылась — не хлопнула, как раньше, а тихо щёлкнула, как будто отец боялся потревожить тишину. Уилл стоял посреди коридора, сжимая в руке деньги, и чувствовал, как внутри поднимается что-то горькое. Не благодарность. Не любовь. Что-то, чему он не знал названия. Может, прощание. — Идём, — сказал Майк из-за спины. — Автобус через час. Уилл кивнул. Надел рюкзак, вышел из квартиры. Не оглядываясь. *** Общага встретила его запахом дешёвого стирального порошка, варёной капусты и чужой жизни. Коридоры были длинными, с облупившейся краской на стенах и пожелтевшими плакатами «Береги электроэнергию». Полы скрипели под ногами — старая плитка треснула в нескольких местах, и кто-то заклеил трещины синей изолентой. В воздухе висела пыль, которую не выветривали годами. Комната была маленькой — кровать, стол, шкаф, окно во двор. На подоконнике стоял засохший кактус — наследие прошлого жильца, который забыли полить, или полить некому было. Уилл бросил рюкзак на кровать, подошёл к окну. Во дворе дети играли в футбол, где-то играла музыка, кто-то смеялся. Нормальная жизнь. Та, о которой он не смел мечтать. — Тебе нужен будет сосед, — сказал Майк, появившись на подоконнике. Он сидел прямо на кактусе — растение даже не прогнулось, будто демон не имел веса, был просто тенью, просто иллюзией. — Нет, — сказал Уилл. — Я буду жить один. — Так не бывает. В общагах селят по двое. — Я попрошу отдельную комнату. — Попроси, — усмехнулся Майк. — У тебя есть лишние деньги? Уилл замолчал. Денег не было. Вообще. Только та потрёпанная купюра от отца, которой хватит на месяц-полтора, если экономить. — Я договорюсь, — сказал Майк. — Внушу коменданту, что ты заразный или что-то в этом роде. — Не надо, — Уилл покачал головой. — Я справлюсь сам. — Ты всегда говоришь «сам», а потом просишь меня помочь. — Это другое. — Это то же самое. Уилл вздохнул. Сел на кровать, снял ботинки. Ботинки были старыми, потёртыми, с оторванным шнурком, который он заменил на верёвку. Пахло от них потом и дорогой. — Майк, — сказал он. — Что? — Спасибо, что ты есть. Майк замер. Красные глаза расширились — на секунду, на долю секунды, и в этой вспышке Уилл увидел что-то, чего раньше не замечал. Не огонь. Не холод. Что-то живое. — Не говори так, — сказал Майк глухо. — Почему? — Потому что я могу привыкнуть. — К чему? — К тому, что меня благодарят, — Майк отвернулся к окну. — Это… это неправильно. Уилл хотел спросить почему, но не успел. В дверь постучали — три коротких удара, вежливых, почти робких. — Открыто, — сказал он. Вошёл парень. Лет восемнадцати, рыжий, в растянутой футболке с динозавром, который улыбался во весь рот. Джинсы с дырками на коленях, кроссовки с отклеенной подошвой. Веснушки на носу, кривые зубы, добрые глаза. — Привет, — сказал он. — Я твой сосед. Дин. А ты Уилл, да? Мне сказали, ты историк. Уилл кивнул. Смотрел на парня и чувствовал, как внутри поднимается паника. Он не разговаривал с людьми почти год. Он забыл, как это — смотреть в глаза, улыбаться, говорить о пустяках, не бояться, что каждое слово может стать причиной удара. — Уилл? — Дин наклонил голову. Веснушки на носу сдвинулись. — Ты в порядке? — Да, — выдавил Уилл. — Просто устал с дороги. — Бывает, — Дин улыбнулся. Улыбка была искренней, открытой, без намёка на жалость. — Я тоже устал. Давай разберём вещи, а потом пойдём в столовую? Говорят, там кормят отвратительно, но дёшево. Уилл посмотрел на Майка. Демон сидел на подоконнике, скрестив руки на груди, и смотрел на Дина с выражением, которое Уилл не мог прочитать. Не злость. Не ревность. Что-то другое. — Иди, — сказал Майк тихо, чтобы слышал только Уилл. — Тебе нужно общаться. Ты не можешь всё время сидеть с демоном. — Почему? — прошептал Уилл. — Потому что я не человек, — ответил Майк. — И я никогда им не стану. А ты — станешь. Когда-нибудь. Он исчез. Уилл остался один с Дином и чувством, похожим на предательство. — Пойдём, — сказал он, вставая. — В столовую. *** Первые месяцы в универе были похожи на плавание в холодной воде — сначала нечем дышать, потом привыкаешь. Уилл ходил на пары, делал домашние задания, иногда даже разговаривал с одногруппниками. Дин оказался хорошим парнем — шумным, дурашливым, но добрым. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не смотрел с жалостью на шрамы на запястьях Уилла (хотя видел их, конечно, видел). Он просто был рядом. Говорил о музыке, о фильмах, о глупых новостях, которые Уилл не читал. Смеялся над своими шутками, даже если никто не смеялся. Иногда Уилл ловил себя на том, что улыбается его шуткам. Настоящим — не кривым, не горьким. Просто улыбается. Майк появлялся реже. Он всё ещё был рядом — Уилл чувствовал холод, когда демон стоял за спиной, видел красные глаза в отражении окон, слышал шёпот на грани сна. Но Майк больше не сидел на подоконнике, пока Уилл делал уроки, не комментировал каждое движение, не называл его «солнышком». Он отстранялся. Уилл знал зачем — боялся. Боялся того, что между ними росло. — Ты избегаешь меня, — сказал Уилл однажды ночью, когда они остались вдвоём — Дин ушёл к девушке, и комната была пуста. Майк стоял у окна, спиной к Уиллу. В тусклом свете уличных фонарей его силуэт казался почти человеческим — чёрная косуха, чёрные волосы, длинные ноги. Но Уилл знал, что это обман. — Я не избегаю, — сказал Майк. — Ты приходишь только ночью. Когда я сплю. — Я прихожу, когда ты один. Когда тебе не нужно притворяться. — Я не притворяюсь, — Уилл сел на кровати. Пижамная рубашка сползла с плеча, открывая старые шрамы. — Я живу. — Ты играешь роль, — Майк обернулся. Красные глаза блестели в темноте — холодно, ровно, как у кошки. — Нормального парня. Студента. Друга. А внутри ты всё тот же — сломанный, пустой, мёртвый. — Ты так думаешь? — Я знаю. Уилл встал. Подошёл к Майку. Так близко, что почувствовал холод, исходящий от его тела — даже сквозь одежду, даже сквозь кожу. Запах озона и серы ударил в ноздри. — А ты? — спросил он. — Ты изменился? Майк смотрел на него. Красные глаза сузились — не зло, а изучающе, как будто видел впервые. — Да, — сказал он. — И это меня пугает. Он протянул руку. Коснулся лица Уилла — холодными пальцами, как тогда, в больнице. Провёл по щеке, по скуле, по губам. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Уилл чувствовал каждый миллиметр — как холод проникает сквозь кожу, добирается до костей, застревает там. — Ты стал другим, — сказал Майк. — Сильнее. Я вижу. — Это ты меня таким сделал. — Я только смотрел, — Майк убрал руку. — Ты сам. Он шагнул назад. Между ними снова образовалась стена — невидимая, но твёрдая, как бетон. — Скоро будет поздно, — сказал Майк. — Что поздно? — Отступать. Он исчез. Уилл остался один, с холодом на губах и чувством, которое он не умел называть. Он не знал, что это была последняя спокойная ночь перед бурей.