ГЛАВА 9. ПАДЕНИЕ

Это случилось в ноябре. Дин уехал к родителям на выходные — его мать позвонила и сказала, что соскучилась, и Дин, вздыхая, собрал рюкзак, сунул в него грязное бельё и пачку печенья «для мамы», и уехал на последнем автобусе. Уилл остался в комнате один. За окном моросил дождь — холодный, осенний, бесконечный. Капли стучали по стеклу, по подоконнику, по крыше, создавая монотонный ритм, от которого хотелось спать. Улица внизу блестела, как чёрная река — асфальт отражал жёлтые огни фонарей, и казалось, что город течёт куда-то, утекает, исчезает. Уилл лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как дышит здание. Где-то этажом выше играла музыка — глухая, далёкая, как воспоминание. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Где-то смеялась девушка — высоко, звонко, радостно. Он не спал. Не мог. В голове крутились обрывки мыслей — лекции, Дин, отец, Фестрал, Майк. Майк, который стал появляться реже. Майк, который смотрел на него странным взглядом. Майк, который отстранялся, но не уходил. Холод появился за секунду до того, как демон сел на край кровати. Уилл не вздрогнул — привык. Только повернул голову. Майк был в своей обычной одежде — чёрная косуха, серая футболка с дырой на вороте, джинсы, ботинки. Чёрные волосы влажными прядями падали на лоб — будто он только что из-под дождя. Красные глаза смотрели ровно, без обычной насмешки. — Не спишь? — спросил он. Голос был низким, с хрипотцой. — Не хочется, — ответил Уилл. — Думаешь о чём-то? — О тебе. Майк замер. На секунду — на долю секунды — его лицо потеряло выражение холодного безразличия. Потом он усмехнулся — криво, почти больно. — Зря, — сказал он. — Обо мне не стоит думать. Я того не стою. — Ты не можешь решать за меня, о ком мне думать. Майк смотрел на него. Красные глаза сузились. — Ты меня боишься? — спросил он. — Нет. — А зря. Он наклонился ближе. Красные глаза оказались в нескольких сантиметрах от лица Уилла. От демона пахло грозой и серой — резко, почти тошнотворно, но Уилл привык. Он привык ко всему, что связано с Майком. К холоду. К запаху. К красным глазам, которые следили за ним даже во сне. — Ты не боишься, — сказал Майк. — Ты никогда не боялся. С первого дня. Это бесит. — Чем я могу тебя успокоить? — Ничем, — Майк усмехнулся. — Ты уже всё испортил. Он протянул руку. Коснулся лица Уилла — холодными пальцами, как тогда, в прошлый раз. Провёл по щеке, по скуле, по губам. Уилл не дышал. Пальцы Майка пахли озоном — чистым, резким, как после грозы. — Ты тёплый, — сказал Майк. — Я забыл, какие люди на ощупь. Говорил уже? — Говорил. — Повторю. Его пальцы скользнули ниже — по подбородку, по шее, по ключице. Уилл был в старой футболке с дырой на вороте, и Майк легко просунул пальцы под ткань. Холод коснулся груди, и Уилл вздрогнул — впервые за вечер. — А вот и реакция, — Майк улыбнулся. Клыки блеснули в темноте. — Боишься? — Холодно, — ответил Уилл. — Это не холод. Это я. Майк наклонился ещё ближе. Его губы оказались у самого уха Уилла — холодные, почти ледяные. Дыхание — если у демонов вообще есть дыхание — обожгло кожу холодом. — Я хочу кое-что сделать, — прошептал он. — И тебе это не понравится. — Что? — спросил Уилл. Голос не дрожал — он научился не дрожать. — Я хочу сделать тебе больно. *** Уилл не успел ответить. Майк начал меняться. Это произошло не сразу — сначала Уилл подумал, что ему показалось. Кожа демона стала темнее, как будто под ней заструилась какая-то чернота, как будто кровь превратилась в дёготь. Красные глаза загорелись ярче — не просто красные, а раскалённые, как угли в кузнечной печи, как лава, как свет, который жжёт даже на расстоянии. В комнате запахло палёным — сера, горелая плоть, что-то древнее и забытое, что-то, что не пахнет в человеческом мире. Этот запах заполнил лёгкие, осел на языке горьким привкусом, заставил глаза слезиться. Майк улыбнулся. Клыки удлинились, стали острее — не человеческие, не звериные. Демонические. Из-за губ показались новые ряды — маленькие, острые, как иглы, как зубы пираньи, как у древнего хищника, который не знал жалости. Уилл насчитал три ряда, прежде чем перестал считать. — Хотел меня таким увидеть? — спросил Майк. Голос звучал иначе — в нём появилось эхо, как будто говорили несколько голосов одновременно, как будто говорили из глубокого колодца, из другой реальности. — Настоящим? Уилл хотел ответить, но не успел. Майк щёлкнул пальцами — сухой, резкий звук, как треск сломанной ветки, как удар хлыста. Тишина накрыла Уилла — не та, в которой можно думать, а та, в которой нет ничего. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — и понял, что не может. Голос исчез. Не сел, не охрип, не сломался — просто пропал, как будто его вырезали ножом, как будто кто-то взял и стёр с магнитной ленты. Он попытался закричать — ни звука. Только воздух выходил из лёгких, беззвучный, бесполезный, как будто он кричал в вакууме. Горло напряглось, связки натянулись — и ничего. Тишина. — Так лучше, — сказал Майк. — Не будешь меня перебивать. Он рванул футболку Уилла — ткань затрещала по шву, как бумага, как старая простыня. Уилл почувствовал, как хлопок разрывается на груди, как холодный воздух касается голой кожи, как мурашки бегут по животу, по рёбрам, по ключицам. Он дёрнулся, но демон был быстрее — прижал его к кровати, навис сверху. Тяжелый. Холодный. Чужой. Лицо Майка больше не было человеческим. Кожа — серая, как пепел, как старая зола, как цвет мёртвого дерева. Под ней пульсировали тёмные вены — они двигались, как черви, как змеи, как что-то живое, что живёт под кожей и хочет наружу. Глаза — две красные дыры, в которых не было зрачков, не было радужки, не было ничего, кроме пустоты и света. Они светились — ровно, ярко, освещая лицо Уилла алым. — Не сопротивляйся, — сказал Майк. Голос — эхо, вой, рык. — Всё равно бесполезно. Уилл попытался высвободить руки — бесполезно. Демон держал мёртвой хваткой. Пальцы Майка стали длиннее, тоньше, с острыми чёрными когтями — по 2-3 сантиметра, изогнутые, как когти хищной птицы. Они впивались в кожу запястий, оставляя глубокие алые полосы, из которых тут же выступала кровь — горячая, яркая, пахнущая железом. — Ты смотришь на меня, как на человека, — сказал Майк. — А я не человек. Я монстр. И сегодня ты увидишь, каково это — быть с монстром. Он раздвинул ноги Уилла коленом — грубо, резко, без подготовки. Уилл почувствовал, как холодный воздух касается внутренней стороны бёдер, как кожа покрывается мурашками, как напрягаются мышцы в бесполезной попытке защититься. Он открыл рот в беззвучном крике. *** Боль была нечеловеческой. Майк вошёл без смазки, без подготовки, без единого движения, которое могло бы облегчить. Сухо. Грубо. Жёстко. Уилл чувствовал всё — каждый миллиметр, каждый разрыв, каждую трещину на сухой коже. Внутри всё горело, разрывалось, ломалось, как будто кто-то вонзил в него раскалённый металлический прут. Он выгнулся дугой, хватая ртом воздух, но крика не было — только беззвучный хрип, только свист выходящих из лёгких, только влажный звук, похожий на всхлип. Майк не двигался. Просто стоял на коленях между его ног, смотрел сверху вниз красными дырами вместо глаз, и ждал. Его лицо было искажено — не злостью, не страстью. Чем-то другим. Отчаянием, которое превратилось в жестокость. Болью, которая не могла вырваться наружу иначе, кроме как через чужую боль. — Привыкай, — сказал он. — Сегодня будет много. Он начал двигаться. Медленно. Размеренно. Каждое движение — как удар, как пытка, как нож, который вонзают и проворачивают. Уилл чувствовал каждый толчок, каждое касание этих ледяных, неправильных пальцев, которые сжимали его бёдра, оставляя синяки. Когти впивались в кожу — глубоко, до крови. Уилл чувствовал, как чёрные изогнутые лезвия прорезают плоть, как кровь стекает по ногам, капает на простыни, впитывается в ткань. Он хотел закричать — но не мог. Из горла вырывались только хрипы, всхлипы, звуки, похожие на стоны раненого зверя, загнанного в угол. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, смешиваясь с потом, заливая подушку, заливая лицо. Он не хотел плакать. Он давно разучился плакать. Но тело не слушалось. Тело принадлежало Майку сейчас. Майк двигался быстрее. Жёстче. Безжалостнее. Кровать скрипела под ними — металлическая сетка стонала, пружины пели, деревянная спинка билась о стену в такт движениям. Где-то в соседней комнате кто-то постучал по батарее — тихо, неуверенно, но Уилл не слышал. В ушах шумела кровь, стучало сердце, хрипело дыхание. — Терпи, — сказал Майк. Голос — всё то же эхо, многоголосое, чужое, как будто говорили не из горла, а из самой пустоты. — Ты умеешь терпеть. Терпи. Он наклонился, впился зубами в плечо — в то самое место, куда кусал в прошлый раз, в старые рубцы, которые только начали заживать. Клыки — три ряда маленьких игл — вошли в кожу глубоко, разрывая зажившую плоть, открывая старые раны. Уилл почувствовал, как горячая кровь хлынула из укуса, потекла по ключице, по груди, смешиваясь с потом и слезами. Запах железа заполнил комнату. Густой, терпкий, почти сладкий — как запах монет, как запах дождя по асфальту, как запах старой крови, которая въелась в доски этой комнаты много лет назад. Майк оторвался от плеча. Губы в крови. Зубы в крови. Подбородок в крови. Красные дыры вместо глаз смотрели прямо в душу. — Ненавидь меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Ненавидь меня. Уилл смотрел в эти красные дыры. Сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь унижение — смотрел. И не мог ненавидеть. Не мог. Он покачал головой. Майк замер. На секунду — на одну короткую секунду — он перестал двигаться. Демоническое лицо дрогнуло. Красные глаза на миг стали почти человеческими — в них появилось что-то, похожее на ужас. — Ты… — прошептал он. — Ты больной. Уилл усмехнулся — криво, горько, сквозь запёкшуюся кровь на губах. Беззвучно. *** Майк кончил с резким, хриплым выдохом. Его тело содрогнулось — не от оргазма, от чего-то другого. От судороги, от спазма, от того, что похоже на взрыв изнутри. Он замер на несколько секунд, тяжело дыша, прижимаясь лбом к плечу Уилла — к тому самому, которое только что разодрал зубами. Уилл чувствовал его дыхание — холодное, прерывистое. Чувствовал, как дрожит тело демона мелкой, противной дрожью. Чувствовал, как капли крови падают с его подбородка на голую кожу. — Ты сломал меня, — сказал Майк. Голос снова стал почти человеческим — тихим, сломленным, без эха. — Ты даже не представляешь, как сильно ты меня сломал. Он не вышел. Остался внутри Уилла, тяжелый и неподвижный, как камень. Уилл чувствовал его — холодный, чужеродный, неправильный. — Я не хотел, — прошептал Майк. — Я не хотел так. Я не хотел… Я просто… я больше не могу. Я не могу это чувствовать. Я не должен тебя… Он запнулся, не договорил. Уилл лежал неподвижно. Смотрел в потолок. Слёзы высохли. Тело болело — внутри, снаружи, везде. Плечо горело от укуса — глубокого, злого, оставившего следы трёх рядов зубов. Запястья саднили от когтей — кровь запеклась чёрными корками. Внутри — саднило так, что каждый вдох отдавался болью, каждый вздох — новой волной. Майк вышел — резко, грубо. Уилл почувствовал, как что-то тёплое и липкое потекло по ногам, пачкая простыни. — Прости, — сказал Майк. — Прости, прости, прости. Он отпрянул от Уилла, как от огня. Откатился на другой конец кровати, прижался спиной к стене. Смотрел на свои руки — на них была кровь. Кровь Уилла. Чёрная в тусклом свете, но алая на самом деле. — Я уйду, — сказал он. — Я уйду и больше не вернусь. Контракт нарушу. Пусть высшие делают со мной что хотят. Я не буду тебя больше мучить. Он встал. Ноги дрожали. Он не смотрел на Уилла — не мог. Майк щёлкнул пальцами. Голос вернулся к Уиллу — резко, как удар, как нож, который вытащили из груди. Уилл открыл рот и закричал. Коротко. Хрипло. И замолчал. — Прости меня, — сказал Майк. Голос был тихим, сломленным, чужим. — Прости. Он исчез. Просто — раз — и его нет. Только холод остался в комнате. Только запах серы и крови. И следы когтей на простынях. *** Уилл лежал на кровати, глядя в потолок. Он не плакал. Он уже выплакал всё, что мог, пока не мог говорить. Сейчас внутри была только пустота — такая же, как в той серой бесконечности, где он встретил Фестрала. Такая же холодная. Такая же бесконечная. Он медленно сел. Всё болело. Каждое движение — пытка. Он посмотрел на плечо — следы зубов, глубокие, чёткие, три ряда. Кровь уже запеклась, превратившись в чёрные корки, которые трескались при каждом движении руки. На шее — царапины от когтей, тонкие, как нитки, но глубокие. На запястьях — синяки, уже багровые, с фиолетовым отливом. Он встал. Ноги подкосились — пришлось схватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Сделал шаг — и его вырвало. Желудок был пуст, вышла только желчь — горькая, жёлтая, обжигающая горло. Он пошёл в душ. Каждый шаг давался с трудом — боль отдавала в поясницу, в живот, в бёдра. Вода была холодной — он не стал ждать, пока нагреется. Холод помогал думать. Холод помогал не чувствовать. Он стоял под струёй, смотрел, как красная вода уходит в слив, и думал о Майке. О том, как он преобразился. О том, как его кожа стала серой, как пепел. О том, как глаза превратились в красные дыры. О том, как клыки множились, заполняя рот. О том, как когти впивались в кожу. Он думал о том, как Майк просил ненавидеть. Как дрожал его голос, когда он говорил «прости». Как он смотрел на свои руки в крови. Майк хотел, чтобы Уилл возненавидел его. Потому что ненависть была привычной. Потому что с ненавистью он знал, что делать. А с любовью — нет. Уилл выключил воду. Замотал плечо бинтом — криво, как получилось, одной рукой, потому что вторая болела. Посмотрел на себя в зеркало. Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами. На шее — синяки от пальцев и царапины от когтей. На плече — следы трёх рядов зубов. На груди — кровоподтёки в форме пальцев. Он выглядел как жертва. Но не чувствовал себя жертвой. — Идиот, — сказал он своему отражению. — Мы оба идиоты. Он вернулся в комнату, перестелил простыни — грязные, в крови. Бросил их в таз, залил холодной водой с порошком. Потом лёг на голый матрас, укрылся одеялом. Майк не пришёл этой ночью. Но Уилл знал — он вернётся. Он всегда возвращается.