ГЛАВА 11. КЛЕЙМО

Неделя после возвращения Майка была странной. Они не говорили о том, что случилось в душевой. Не говорили о ночи, когда Уилл заснул рядом с демоном. Всё вернулось на круги своя — Майк сидел на подоконнике, пока Уилл делал уроки, исчезал на несколько часов, появлялся снова, язвил, насмехался, называл «солнышком» и «милашкой». Как будто ничего не произошло. Но Уилл видел. Видел, как Майк смотрит на него, когда думает, что Уилл не замечает. Как задерживает взгляд на секунду дольше, чем нужно. Как иногда протягивает руку, чтобы коснуться, и отдёргивает в последний момент. Как его глаза темнеют, когда Уилл смеётся — по-настоящему, не криво, не через силу. Майк пытался быть прежним. Но стена, которую он выстроил, дала трещины. И с каждым днём они становились всё шире. — Ты изменился, — сказал Уилл однажды вечером. Они сидели на крыше общаги — Уилл на ржавом парапете, Майк рядом, свесив ноги в пустоту. Внизу шумел город, где-то играла музыка, пахло бензином и жареными семечками. Небо было тёмным, почти чёрным, только редкие звёзды пробивались сквозь городское зарево. — Я не меняюсь, — ответил Майк. — Ты режешь правду. — Я демон. Я вообще должен резать. Уилл повернул голову, посмотрел на него. Красные глаза отражали огни города — в них горели тысячи маленьких жёлтых точек, как в ночном небе, как в глазах хищника. — Ты стал мягче, — сказал Уилл. Майк напрягся. Плечи поднялись, кулаки сжались, на шее вздулась жилка. — Не говори так, — сказал он глухо. — Почему? Это правда. — Потому что, — Майк повернулся к нему. Глаза вспыхнули — ярко, зло, почти больно смотреть, как на сварку, как на солнце в полдень. — Потому что если я стану мягче, я перестану быть демоном. А если я перестану быть демоном, я стану никем. Я не умею быть никем. — Ты можешь быть человеком. — Не могу, — Майк усмехнулся — криво, горько, без радости. — Я пробовал. Тысячи лет назад. Это не работает. Люди… они слишком хрупкие. А я слишком старый. И слишком злой. — Ты не злой. — Ты меня не знаешь. — Знаю, — Уилл взял его за руку. Холодные пальцы дёрнулись, но не отдёрнулись. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Майк смотрел на их руки. На бледную кожу демона и бледную кожу человека. На шрамы и царапины. На синяки, которые ещё не прошли. — Ты глупый, — сказал он. — Ты слишком доверяешь мне. — Я не доверяю. Я просто… не боюсь. Майк выдернул руку. Встал. Отошёл к краю крыши. Ветер трепал его чёрные волосы, кожанка скрипела при каждом движении. — Ты должна бояться, — сказал он. — Я сделал тебе больно. Я могу сделать снова. Ещё больнее. — Сделай, — сказал Уилл. Майк обернулся. Красные глаза расширились. — Что? — Сделай, — повторил Уилл. — Если тебе так нужно. Если это поможет тебе поверить, что ты монстр. Сделай. Я выдержу. Майк смотрел на него. Дышал тяжело, рвано. Кулаки сжаты. Клыки обнажены. — Ты больной, — прошептал он. — Возможно, — ответил Уилл. — Но это не меняет того, что я сказал. Майк отвернулся. Спина напряжена, плечи подняты. — Пошли вниз, — сказал он. — Холодно. Уилл встал, пошёл за ним. Не касаясь. Рядом. Они спустились с крыши, прошли по коридору — длинному, с облупившейся краской и пожелтевшими плакатами, — зашли в комнату. Дина не было — он снова ушёл к девушке, оставив на столе записку: «Не жди, буду поздно». Уилл закрыл дверь, повернулся к Майку. Демон стоял посреди комнаты, не двигаясь. Красные глаза горели в темноте — ровно, ярко, как два угля. — Ты хочешь этого? — спросил он. Голос был низким, почти шёпотом. — Чего? — Чтобы я сделал тебе больно. Уилл молчал. Смотрел в красные глаза. В них не было угрозы. Было что-то другое — отчаянное, почти безумное. — Я хочу, чтобы ты делал то, что тебе нужно, — сказал он наконец. — Мне нужно, чтобы ты меня боялся, — ответил Майк. — Но ты не боишься. И это меня бесит. Он шагнул вперёд. Уилл не отступил. *** Майк начал меняться. Это было медленнее, чем в прошлый раз — будто демон сопротивлялся, не хотел показывать истинное лицо, боролся с тем, что было в его природе. Но кожа всё равно темнела, становясь серой, как пепел, как зола, как цвет мёртвого дерева. Вены под ней пульсировали — чёрные, толстые, как черви, как змеи, как что-то живое, что живёт под кожей и хочет наружу. Глаза разгорались, превращаясь в две раскалённые дыры — в них не было зрачков, не было радужки, не было ничего, кроме красного света, который заполнял всё пространство вокруг. Этот свет был горячим — Уилл чувствовал тепло на лице, хотя знал, что это не тепло, а что-то другое, что-то, чему нет названия. Из-за губ вылезали ряды клыков — не два, а десятки, как у акулы, как у древнего хищника, который не знал жалости. Они росли прямо на глазах — маленькие, острые, как иглы, как лезвия, как осколки стекла. Они заполняли рот, мешая говорить, и Майк улыбнулся — страшной, неправильной улыбкой, от которой у Уилла побежали мурашки по спине. Когти выросли на пальцах — чёрные, изогнутые, длиной в несколько сантиметров, с острыми концами, которые блестели в красном свете. Они впивались в воздух, оставляя за собой следы — тонкие, светящиеся линии, которые тут же гасли. Лицо Майка исказилось — скулы стали острее, черты грубее, потеряли человеческую симметрию. Он стал похож на статуэтку, вырезанную из камня — неправильную, страшную, древнюю. Тело казалось больше, массивнее — хотя рост не изменился, Уилл чувствовал, что перед ним не человек, не парень, не демон в человеческом обличье. Перед ним было что-то, что старше времени, что помнит зарождение мира. — Ты просил, — сказал Майк. Голос звучал иначе — эхо, рык, вой, как будто говорили несколько существ одновременно, как будто говорили из глубокой пещеры, из другого измерения. — Ты получишь. Он щёлкнул пальцами — сухой, резкий звук, как треск сломанной кости. Голос Уилла пропал — вырвали, как зуб, как ножом отрезали. Он открыл рот, попытался закричать — ни звука. Только хрип, только свист выходящего воздуха, только беззвучное движение губ. Горло напряглось, связки натянулись — и ничего. — Так лучше, — сказал Майк. — Не будешь меня отвлекать. Он толкнул Уилла на кровать. Тот упал на спину, матрас прогнулся под весом. Пружины скрипнули, деревянная спинка ударилась о стену. Майк навис сверху — тяжёлый, холодный, чужой. Его пальцы скользнули по телу Уилла, разрывая одежду — футболку, штаны, нижнее бельё. Ткань трещала, как бумага, как сухая листва, как что-то ветхое, что не выдерживает прикосновения. Уилл лежал голый на простынях, смотрел в потолок и не мог пошевелиться. Не от страха — Майк держал его ментально, как куклу, как марионетку, как вещь. Каждая мышца застыла, каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Он мог только дышать — и то с трудом. — Ты хотел знать, кто я, — сказал Майк. — Смотри. Он достал из-за пояса верёвку — чёрную, грубую, пахнущую серой и кровью. Уилл не знал, откуда она взялась — демон не носил с собой вещей. Верёвка просто появилась в его руках, как будто выросла из воздуха, как будто соткалась из темноты. Майк схватил запястья Уилла, заломил их над головой. Обмотал верёвкой — туго, до хруста, до синевы. Уилл дёрнулся — бесполезно. Верёвка держала мёртвой хваткой, впиваясь в кожу, оставляя глубокие алые полосы, из которых тут же выступила кровь. — Не дёргайся, — сказал Майк. — Всё равно не поможет. Он привязал верёвку к спинке кровати — туго-натуго, так, что Уилл не мог даже приподняться. Руки застыли над головой, грудная клетка открыта, живот напряжён. Он лежал, распятый, беспомощный, и смотрел, как демон наклоняется над ним. Майк провёл когтем по его груди — от ключицы до пупка. Не глубоко — ровно настолько, чтобы выступила кровь. Тонкая алая полоса, как нить, как клеймо, как линия, разделяющая тело на две половины. — Красиво, — сказал Майк. — Люди такие хрупкие. Один разрез — и кровь. Один укус — и шрам на всю жизнь. Он наклонился и лизнул полосу. Язык у него был шершавым, как у кошки, и холодным, как лёд. Уилл застонал — беззвучно, из последних сил. — Ты хотел этого, — сказал Майк. — Ты сам попросил. Не жалуйся. *** Он вошёл без подготовки. Уилл выгнулся дугой, открыл рот в беззвучном крике. Внутри всё горело, разрывалось, ломалось — как будто кто-то вонзил в него раскалённый металлический прут, как будто внутренности выворачивали наизнанку, как будто тело разрывали на части. Сухо. Грубо. Больно. Кровь — тёплая, липкая — потекла по ногам, пачкая простыни, пачкая бёдра, пачкая руки, которыми он пытался держаться за верёвку. Майк не двигался. Просто стоял на коленях между его ног, смотрел сверху вниз красными дырами вместо глаз, и ждал. Его лицо было искажено — не злостью, не страстью. Чем-то другим. Отчаянием, которое превратилось в жестокость. Болью, которая не могла вырваться наружу иначе, кроме как через чужую боль. — Привыкай, — сказал он. — Сегодня будет много. Он начал двигаться. Медленно. Размеренно. Каждое движение — как удар, как пытка, как нож, который вонзают и проворачивают. Уилл чувствовал каждый миллиметр, каждую царапину, каждый разрыв. Слёзы текли по щекам, заливали подушку, заливали уши, заливали всё. Майк наклонился, впился зубами в плечо — в то же самое, где оставил следы в прошлый раз. Клыки — три ряда маленьких игл — вошли в старые рубцы, разрывая зажившую плоть, открывая старые раны. Уилл застонал — громко, насколько мог, — и дёрнулся, пытаясь освободиться. Бесполезно. — Терпи, — сказал Майк, отрываясь от плеча. Губы в крови. Зубы в крови. Подбородок в крови. — Ты умеешь терпеть. Он двигался быстрее. Жёстче. Безжалостнее. Кровать скрипела под ними, верёвка врезалась в запястья, когти оставляли глубокие царапины на бёдрах, на животе, на груди. Уилл был весь в крови — своей, горячей, липкой. Она смешивалась со слезами, стекала на простыни, пахла железом и страхом. Майк кончил с хриплым выдохом, замер на секунду — и не вышел. Остался внутри, тяжелый и неподвижный. — Не думай, что это всё, — сказал он. — Мы только начали. *** Второй раз был хуже. Майк перевернул его на живот — грубо, дёргая за верёвку, заставляя руки выворачиваться в плечах. Уилл уткнулся лицом в подушку, не мог дышать, не мог кричать. Только всхлипывал, беззвучно, как рыба, выброшенная на берег. Подушка пахла потом и кровью — его потом, его кровью. Ткань была мокрой от слёз, и Уилл чувствовал, как она прилипает к лицу, мешая дышать. Майк вошёл сзади — ещё глубже, ещё больнее. Одной рукой он держал Уилла за затылок, прижимая лицом к матрасу, второй — сжимал бедро, оставляя синяки пальцами. Когти впивались в кожу, оставляя глубокие полосы, из которых сочилась кровь. — Ты хотел знать, каково это — быть с демоном, — сказал Майк. Голос — эхо, вой, рык. — Вот так. Больно. Грязно. Унизительно. Это не любовь. Это наказание. Уилл не мог ответить. Только стонал — глухо, надрывно, из последних сил. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в рёбрах, в черепе. — Ненавидь меня, — потребовал Майк. — Скажи, что ненавидишь. Уилл покачал головой — насколько мог, прижатый к подушке. — Ненавидь! — Майк дёрнул его за волосы, запрокидывая голову. Красные дыры смотрели прямо в глаза. — Ненавидь меня, тварь! Уилл смотрел в эти дыры. Сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь унижение. И не мог. Он покачал головой снова. Майк замер. На секунду — на одну короткую секунду — демоническое лицо дрогнуло. Красные глаза почти стали человеческими — в них появилось что-то, похожее на ужас. — Почему? — прошептал он. — Почему ты не ненавидишь меня? Уилл не мог ответить. Но он смотрел. Смотрел и не отводил взгляд. Майк отвернулся. Убрал руку с затылка. Вышел — резко, грубо. Встал с кровати. — Я не закончил, — сказал он. Голос дрожал. — Я не закончил. Он прошёлся по комнате, сжимая кулаки. Кровь на руках — кровь Уилла. На губах — кровь Уилла. На зубах — кровь Уилла. — Ты сломаешься, — сказал он. — Ты обязательно сломаешься. Все ломаются. Уилл лежал на кровати, связанный, голый, в крови. Смотрел на демона и молчал. Майк подошёл к нему снова. Схватил за волосы, приподнял голову. — Ещё раз, — сказал он. — Я дам тебе ещё один шанс. Скажи, что ненавидишь меня. И я остановлюсь. Уилл смотрел в красные глаза. Губы дрожали. Слёзы текли по щекам. Он покачал головой. Майк зарычал — по-звериному, глухо, страшно. Толкнул Уилла обратно на кровать, навалился сверху. Третий раз был самым долгим. *** К утру Уилл потерял счёт. Он не знал, сколько раз Майк брал его — четыре, пять, семь. Не знал, сколько длилась ночь — часы, вечность. Он лежал на простынях, пропитанных кровью и потом, и не мог пошевелиться. Верёвка впилась в запястья так глубоко, что кожа вокруг почернела — кровь перестала поступать к пальцам, и они стали холодными, как у трупа. Плечо горело — Майк кусал его снова и снова, каждый раз в новое место, оставляя глубокие рваные раны, из которых сочилась кровь. Бёдра были в синяках — от пальцев, от когтей, от грубых рук, которые сжимали, раздвигали, держали. Внутри саднило так, что каждый вдох отдавался болью. Он чувствовал, как кровь продолжает течь — тонкой струйкой, тёплой, липкой. Она пахла железом — густым, терпким, почти сладким. Майк сидел на краю кровати, свесив ноги, и смотрел в стену. Его лицо снова стало человеческим — бледным, усталым, с красными глазами, в которых не было огня. Он выглядел так, будто постарел на тысячу лет — серая кожа, тени под глазами, обкусанные губы. — Ты жив? — спросил он. Голос был пустым, без интонаций, как у робота, как у мертвеца. Уилл не ответил. Не мог. Голос вернулся ещё после второго раза — Майк снял заклинание, когда понял, что Уилл всё равно не кричит. Но Уилл молчал сам. Ему нечего было сказать. — Ты меня слышишь? Уилл повернул голову. Посмотрел на демона. — Слышу, — прошептал он. Голос был чужим — хриплым, сломанным, как у старика. — Ты должен меня ненавидеть, — сказал Майк. — Я сделал всё, чтобы ты меня ненавидел. — Не получилось. — Почему? Уилл смотрел на него долго. Так долго, что Майк начал нервничать — его пальцы задрожали, губы сжались в тонкую линию. — Потому что я знаю, зачем ты это сделал, — сказал Уилл наконец. — Ты хотел, чтобы я тебя оттолкнул. Чтобы мне стало легче. Чтобы тебе стало легче. Но это не работает. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже так делал, — Уилл усмехнулся — криво, горько, сквозь запёкшуюся кровь на губах. — Пытался заставить людей ненавидеть меня. Чтобы они ушли. Чтобы не больно было. Не работает. Они всё равно уходят. И всё равно больно. Майк смотрел на него. Красные глаза блестели — не от огня, от слёз. Демон плакал. Впервые за тысячи лет. — Прости, — сказал он. — Прости. Я не хотел… Я не хотел так. — Я знаю, — ответил Уилл. — Развяжи меня. Майк протянул руку. Когти коснулись верёвки — она рассыпалась в прах, как старая паутина, как сухая листва. Уилл опустил руки — они были синими, холодными, почти не чувствовали прикосновений. Он сел на кровати. Всё болело. Каждое движение — пытка. — Помоги мне в душ, — сказал он. Майк встал. Подошёл. Протянул руку — Уилл взял её. Холодную. Дрожащую. Они пошли в душевую. Майк включил воду — тёплую, не горячую. Уилл встал под струю, закрыл глаза. Кровь смывалась с тела, стекала в слив розовыми ручьями, пахла железом и мылом. Майк стоял рядом, не двигаясь. Смотрел, как вода омывает шрамы — старые и новые. Как заживают раны. Как Уилл открывает глаза. — Ты останешься? — спросил Уилл. — Я не заслуживаю оставаться. — Я не спрашиваю, заслуживаешь ли ты. Я спрашиваю — останешься? Майк смотрел на него. На мокрые волосы, на разбитые губы, на синяки, которые уже проступали на шее. — Останусь, — сказал он. — Если ты позволишь. Уилл кивнул. Протянул руку. Майк взял её. Они стояли под душем, человек и демон, и не знали, что будет дальше. Но оба знали — обратной дороги нет. Они сломали друг друга. И теперь им оставалось только собирать осколки. Вместе.