I

      Заполошное сердце гулко билось в волчьей пасти. Ветки хлестали по бокам, снег и грязь летели из-под лап, а за спиной всё ближе рвался людской крик.       Они снова шли за ним. С факелами, с железом, с гончими. Будто он и вправду был тем чудовищем, которым народ любил пугать друг друга, собираясь у кострищ. Будто это он таскал детей из их домов, оставляя за собой пустые колыбели и материнский вой.       Но незаслуженные обвинения сейчас волновали в последнюю очередь.       Шерсть на боку слиплась от крови. Арбалетный болт, выпущенный наугад или по злому везению, всё же зацепил его под рёбра, чудом не пробив сердце. Жгучей болью отзывался каждый новый виток меж деревьями, но зверь мчался упрямо: на разбуженной злости, на инстинкте и остатках той воли, которая прежде поднимала за собой гарнизон.       Горькая мысль полоснула не хуже стрелы. Когда-то он был своим среди людей. Стоял по ту сторону боевого клича, по ту сторону стали. Теперь же чуял людей раньше, чем слышал: кислый страх, мокрую собачью шерсть, гарь самопальных факелов, серебро на наконечниках.       Он встретил их у реки, когда чаща расступилась перед трескучим пламенем. Вышел сам, вздыбив шерсть на загривке, обнажил клыки. Рыкнул так, что ближние попятились, а гончие поджали уши и хвосты, угрожающе оскалившись. Обычно этого хватало, и люди быстро вспоминали, что Лес не любит ни чужаков, ни натянутой храбрости.       Один из охотников, самый высокий, с подбитым глазом, выкрикнул проклятья, второй подначил высоким испуганным возгласом, однако толпа содрогнулась, забурлила, соглашаясь. Третий вскинул арбалет.       Он мог остаться, мог броситься в ответ. Мог вцепиться в первое горло и окрасить снег кровавым маревом, чтобы остальные разбежались сами.       Но тогда они были бы правы.       Не этого он хотел, и не для того столько лет носил волчью шкуру, чтобы однажды и впрямь оправдать людские сказки. Покуда помнил своё имя, Варка цеплялся за крупицы человечности, что годы спустя ещё жили внутри, не задушенные воем звериной сути.       А сейчас охотники гнали его по лесу, как падальщика. Четверо из них хромали. У каждого дрожали руки. Кто-то кричал бравады громче прочих, чтобы не слышать собственного ужаса.       Люди не менялись. Но, как ни крути, своим Варка им уже не был.       Он мчался к разрушенной башне, пока ему ещё хватало сил и духа превозмогать боль. Потому что знал: на болотах, среди поросших мхом плит заброшенного кладбища, обитало Нечто пострашнее его клыков.       Пару раз он встречал Это в лесной чаще. Бледный свет меж деревьев, призрачный силуэт, который не мог поймать даже зоркий волчий глаз. Из темноты Варка чувствовал взгляд, тяжёлый и внимательный, от которого шерсть на загривке вставала дыбом, а инстинкты кричали бежать.       Болота встретили его тишиной и смрадом стоячей воды. Люди не сунутся на эти земли, в другой раз он бы и сам не сунулся.       «Только бы эта тварь не вышла навстречу...» — думал Варка, увязая лапами в зловонных топях.       «Только бы вышла» — думал в следующее мгновение, осознавая, что отрава закладывает горло.       Каждый шаг отзывался пульсацией в теле, казалось, что под рёбра ему вбили раскалённый крюк и медленно тянули назад, в руки раздухарившейся толпы. Мир плыл и тускнел. Мутью затягивало зрение, а сердце уже само было готово вырваться из глотки.       Варка споткнулся о выступивший из земли корень, проехал раненым боком по мерзлой грязи, вбивая железный клин глубже, но тут же вскинулся снова. Лапы заскользили, когда он вильнул между надгробными плитами.       «Местечко под стать положению...» — мысль вышла хриплая, по-злому весёлая, тут же потонувшая в новом приступе боли.       Кладбище стояло у подножия дозорной башни, что смотрела на северную границу королевства. Когда-то здесь держали караул, жгли сигнальные огни и встречали тех, кто шёл из диких земель. Теперь от былого величия остались только расколотые камни, гнилая вода в низинах да чёрный силуэт, всё ещё торчавший над лесом, как сломанный палец мертвеца.       Варка увидел башню сквозь скрюченные ветви и туман. Полуразрушенная и слепая, она возвышалась над болотом. Казалось, сама земля выплёвывала её, не хотела принимать в себя до конца. Верхние зубцы давно осыпались, одна стена треснула от времени почти до основания, а чёрные окна смотрели в ночь пусто и холодно.       Позади раздались крики. Ближе, чем хотелось, однако тише, чем прежде. Уже не злые, уже беспокойные. Варка слышал, как в людском гомоне страх начинает пожирать ярость. Их смелость заканчивалась там, где начинались мёртвые плиты и топь.       Хорошо.       Плохо.       Он сделал шаг, затем ещё один, уже не бегом, а почти волочась.       По жилам растекался яд. Мир сузился до холода, залезшего под шкуру, рвущей боли под рёбрами, запаха сырого болота… и далекого крошечного света впереди.       Света?       Варка замер так резко, что лапы подогнулись и тяжёлое тело рухнуло в грязь.       Меж плит, среди болотной мглы, двигалось то самое Нечто. Не человек, не тень. И не игра отравленного разума, потому что собаки внезапно заскулили, а голоса смолкли, будто их разом утопили в тухлой воде.       Варка оскалился, низко, зло, из последних сил. Попытался встать, показать клыки, показать, что не сдался, что ещё может вцепиться в глотку любому, кто осмелится подойти непозволительно близко.       Но было поздно.       Последним, что он увидел перед тем, как тьма накрыла его с головой, был свет фонаря, качнувшийся у самого носа.

***

      Люди боялись неведомого. С древних времён и по сей день необъяснимые глазами или примитивной логикой вещи повергали в ужас и обязательно становились виновниками человеческих несчастий.       Справедливости ради, зло и впрямь существовало в разных ипостасях. Оно было бесплотно, и оно же носило клыки. Иногда дышало одним лишь инстинктом, а иногда действовало тонко, с холодной хитростью и тем врождённым коварством, что не нуждалось в чарах. А ещё оно умело улыбаться, ласково, с теплом и льстивыми речами, ловко усыпляющими бдительность.       С течением времени Флинс заметил: в вопросах страха люди начали выбирать не то, чего действительно стоило бояться, а то, что казалось более удобным. Древнюю тьму они мешали с ведьминым шёпотом, ведьм — с лесной волей, лесную волю — с каждым зверем, что смотрел на них слишком разумно. И всякий раз, когда подлинная гниль шла по их следу с человеческим лицом, они всё равно упрямо искали когти и клыки.       Флинс провёл пальцами вдоль белой шерсти, слипшейся от крови.       — Чем же ты так разозлил деревенских, что они притащили в наш лес целую свору?       Волк ожидаемо не отреагировал, тот был на последнем издыхании. Скованное шипучим ядом сердце билось едва-едва, посылая предсмертные импульсы в лапы, что то и дело вздрагивали, будто зверь всё ещё пытался бежать.       Флинс тихо щёлкнул языком. На самом деле причину людской погони он знал. В селении, граничащем с лесом, пропадали дети. Не бесследно: с минувшей осени изувеченные, растерзанные тела находили на краю чащобы каждую ночь накануне полной луны. Для людей такая непомерная жестокость могла означать только одно — в деревню повадился зверь. А если зверь этот проходил сквозь запертые двери и заколоченные ставни, бесшумно и бесследно, словно призрак, значит, тварь, по их разумению, простой не была.       Волк, которого Флинс уложил на плоский каменный обломок в недрах башни, и впрямь не был простым. Огромный, белоснежный, с глазами, сиявшими холодной синевой, он слишком явно нёс на себе печать. По одному лишь облику было ясно, что созданье зачарованное.       Флинс сталкивался с ним и прежде. Иногда оставался незаметным наблюдателем, иногда оказывался пойманным в ловушку хищных глаз. Волк всякий раз настораживался, водил мордой по ветру, пытаясь учуять неведомую сущность, и глухо рычал, не найдя ответа.       Звери сторонились Флинса по одной простой причине: он не принадлежал ни к их роду, ни к людскому. Он был альвом, одним из тех древних существ, что испокон веков бродили по тонкой границе между мёртвым и живым. Башня не породила Флинса, как и чёрные болота не могли назвать его своим. Но, когда люди оставили это место на милость колючего ветра и стылой земли, кто-то должен был сберечь покой умерших.       Волк вздрогнул, стоило ладони накрыть морду, и тихо заскулил в беспамятстве.       — Тш-ш, не бойся. Я проведу. Больно больше не будет.       Хватило бы одного мгновения, чтобы позволить угасающему сердцу умолкнуть навсегда.       Жалость — непозволительная роскошь для существа, идущего бок о бок со смертью не одно столетие. И всё же глухая печаль тревожила всякий раз, когда чей-то черёд наступал быстрее отмеренного срока. Люди умирали часто: от хвори, от стали, по чужой воле и по собственной. Достойно и скоропостижно, мучительно и незаслуженно. Флинс провёл на тот свет немало душ, но далеко не каждая оставляла свой отпечаток в памяти.       Склонившись над измученным животным, мужчина прошептал в мохнатое ухо на древнем языке:       — Иди на свет, — на миг прикрыл глаза, когда мягкое сияние окутало ладонь, озарив перепачканную шерсть.       Время застыло. Увязая в древней магии, уплотнился воздух. Из раскрытой пасти на морозном сквозняке больше не вырывался пар. Волк затих, и вслед за ним тишина накрыла разрушенные коридоры башни. Грудная клетка поднималась и опадала всё тяжелее, всё реже, отмеряя последние секунды.       А затем зверь открыл глаза.       Пытливые и злые, они внезапно впились в лицо Флинса, как два острых ледяных осколка. Из горла пробудился рык. Лишённый возможности двигаться, волк посмотрел на альва с ясным намерением вцепиться в глотку.       Флинс невольно усмехнулся.       Обычные звери часто принимали свою участь покорнее людей. Этот же спорил со смертью, рискуя зависнуть в пограничье беспокойным духом.       — Ты упрямец, верно?       Флинс не убрал ладонь. Провёл ею от макушки ниже, зарываясь пальцами в липкую шерсть на холке. Животное зарычало громче, вперемешку с хрипами.       Осознавал ли этот зачарованный дикарь своё положение?       — Не хочешь уходить.       Из-под рёбер всё ещё торчал наконечник арбалетного болта. Место соприкосновения железа с плотью пузырилось чёрной отравленной кровью. Зверь мучился болью и всё же хватался за неё, как за последнее ощущение, что ещё держало его в этом мире.       — И что мне с тобой делать? — спросил Флинс, приблизившись к рычащей морде почти вплотную.       Спокойный и свирепый взгляды сцепились в безмолвной схватке.       Волк не заметил, как свободная рука альва скользнула вперёд и единым движением выдрала стрелу из обездвиженной туши. Зверь взревел в агонии, забился, рванулся вперёд, но чары надёжно удержали его, вжав обратно в камень.       Из открывшейся раны хлынула кровь, вмиг заполонив помещение едким запахом серы, аконита и белены. Составной яд не сулил скорой расправы. Убийцы хотели, чтобы их жертва страдала долго. Но Флинса зацепило иное — тонкий шлейф лаванды, который не имел никакого отношения к отраве. Он был остаточным и едва заметным, однако вперемешку с прочими испарениями в тесной комнате ощущался почти тошнотворно.       Флинсу был знаком этот запах. Тот же след. Та же дрянь, что тянулась за детскими призраками на окраине.       Волк всё ещё скулил и дёргался. Бледное сияние снова легло под ладонь, только теперь не звало вперёд, а держало здесь, по эту сторону. Так делать не следовало. Но странный белый гость противился заведённым порядкам, и отчего-то Флинс в эту ночь тоже решил нарушить правила.       — Ты ведь понимаешь меня, — тихо произнёс он. — Я не врачеватель, опиума в башне нет. Придётся терпеть.       Волк слабо рыкнул, и, когда Флинс отстранился, остался лежать неподвижно. Ослаб ли до предела или наконец поверил, что он не желает ему зла?       — Умница.       Флинс торопливо стянул края раны магией, не позволяя свежей крови уходить, затем принёс ведро колодезной воды. Часть налил в ковш и поставил на печь, а сам принялся рыться в шкафу, пока не отыскал несколько склянок с горьким настоем.       Он смыл с шерсти кровь и болотную слизь. Когда горячая вода смешалась с травами и впервые коснулась распоротого бока, волк вздрогнул всем телом и зарычал сквозь стиснутые клыки. Одна ладонь удерживала душу, вторая очищала плоть от яда и стягивала живое к живому грубыми, не предназначенными для целительства чарами.       В болезненном беспамятстве зверь то затихал, то вздрагивал, но больше не бежал. Лишь однажды дёрнул головой так, будто всё же вознамерился вцепиться в чужое запястье, но сил на это уже не осталось.       Флинс провозился до рассвета. Когда первые лучи солнца просочились сквозь трещины в камне, волк наконец заснул. Беспокойно, как после долгой пытки.       Сполоснув руки в холодной воде, хозяин башни отставил таз и на миг прислонился спиной к стене, утомлённо глядя на притихшего зверя.       — Ну вот. Дальше сам.