II

      От количества выпитого эля и спёртого воздуха таверны слегка кружилась голова.       Опрокинув в себя очередную кружку и утерев ладонью губы, Варка вальяжно развалился за столом. Расфокусированный взгляд прошёлся по галдящей шеренге солдат, сидящих вдоль противоположного края. Те пили и смеялись так громко, что у магистра звенело в ушах, но на сердце было приятно и горячо.       В такие вечера он особенно ясно чувствовал, ради чего живёт. Не ради признания, славы и песен, которые слагали после самых красивых побед. Но ради мира в покое и согласии. Ради шумной свободы, крепкой выпивки и этих оболдуев, каждый из которых, как ни погляди, был достойным рыцарем и человеком с сердцем больше, чем у многих благородных господ.       — Ты жульничаешь, а ну-ка встань! Я всё видел, ты карту под зад спрятал!       — Иди ты, Майлз! Не умеешь проигрывать, так и не лезь!       — Не проведёшь меня, чёрт этакий! Куда карту дел? Эй, парни, вы ведь тоже видели? Командир!       Варка басисто расхохотался и развёл руками, как бы вовсе ни при чём. Подставлять Брюса не хотелось: тот по негласному уговору здорово выручал его с рабочей писаниной. Магистр ордена этого дела не любил. Не для того меч и латы носил, чтобы каждый божий день закапываться в бумажках.       — Ай-ай, командир, — пропели над ухом, нравоучительно цокнув языком. — Клевета, вообще-то, дело подсудное.       Кэйа возник из-за плеча и рухнул на скамейку по правую руку. С левой стороны аккуратно подсела Джин.       — Ничего не знаю.       — Я бы на твоём месте, Майлз, не рассчитывал на справедливость, — лениво заметил капитан, потянувшись за выпивкой. — У нашего магистра, как известно, имеются любимчики.       — А у тебя, как известно, имеется слишком длинный язык, — добродушно парировал Варка.       — И самый зоркий глаз! — Кэйа шелестяще рассмеялся и провёл пальцами по повязке, красуясь.       Магистр свёл брови в притворной досаде, обратился к Джин:       — Посмотри на них. Меня здесь совсем не уважают.       — Уважают, — невозмутимо ответила та, поправляя перчатку. — Просто за годы службы поняли, что на твоё самовольство никак не повлиять. Только подыгрывать.       — Самовольство? — Варка прижал ладонь к груди с таким искренним недоумением, что сидевшие напротив рыцари загоготали ещё громче. — Как грубо. Я, между прочим, человек редкой дисциплины.       — Конечно, — протянул Кэйа. — Потому-то пол-Мондштадта иной раз заснуть не может. Слушает, как фальшиво и невпопад звучит твоя редкая дисциплина после пятой кружки эля.       — После седьмой, — поправил Варка.       — О? Так значит, нам ещё пить и пить.       По таверне прокатился довольный галдёж. Джин устало вздохнула, но в уголках губ всё же поселилась улыбка.       Кэйа покачал кувшин в пальцах и прищурился.       — К слову, сегодня одна весьма благородная особа потратила добрых четверть часа, пытаясь выведать у меня, правда ли наш славный сэр Бореалис так же хорош в любви, как на поле боя.       Джин закатила глаза.       — Кэйа...       — И что же ты ей наплёл? — поинтересовался Варка, заранее зная, что ничего приличного не услышит.       — Что ты храбр, пылок, необуздан... и женат исключительно на собственной службе.       Магистр удивлённо застыл с кружкой в руке. Признаться, он ожидал от Кэйи чего-то такого, что потом ещё месяц полоскали бы в шёпотках на рыночной площади.       Капитан насмешливо склонил голову набок.       — И всё же, командир, ни жены, ни детей. Непорядок. Кто унаследует твои роскошные внешние данные и великий боевой дух?       Варка в очередной раз рассмеялся, потом обвёл взглядом сидящих за столом и кивнул подбородком в их сторону.       — Дети? Да они у меня уже есть. Сидят, галдят, жульничают в карты и позорят командира на весь Мондштадт.       — Значит, всё-таки жульничал! — пьяно завопил Майлз, расплескав по столу тёмное пиво.       Рыцари взорвались новым хохотом.       А затем хохот оборвался.       Не стих, не смолк — исчез. Настолько резко и неестественно, будто кто-то разом выдрал из таверны все звуки, оставив лишь пустоту, от которой заложило уши.       Сквозь стены и запертые двери протянулся низкий гул. Снаружи раздался сигнальный рог, и по спине Варки прошёлся мерзкий холод.       Лишившись красок, таверна посерела. Свечи погасли. Красное дерево столов, синие плащи, рыжеватые отблески в бокалах — всё померкло, рассыпавшись в пепельный сумрак. Даже воздух стал иным: затхлым, плотным, как на кладбище.       Лица рыцарей застыли в поломанных выражениях. Брюс так и остался сидеть с кружкой у самых губ. Пальцы Майлза замерли над картами, скрюченные судорогой. Кто-то ещё хранил на лице тень улыбки, но глаза были пусты и смотрели не на дверь, не друг на друга, — в никуда.       Кэйа сидел рядом, склонив голову, всё с той же смешливой линией губ, но его единственный глаз, живой, цепкий, всегда опасно внимательный, подёрнулся дымкой, как заледеневшее стекло. Джин смотрела перед собой с пугающе прямой спиной и руками, сложенными на коленях.       Желчь принятого спиртного подошла обратно к глотке. Варка резко поднялся из-за стола, попытался произнести хоть слово, но собственный голос потонул во всеобщем безмолвии.       Что-то ударило в дверь с резким оглушительным скрежетом. Едва ли такая сила могла принадлежать человеку и вряд ли зверю. Нечто огромное, непомерно тяжёлое ломилось внутрь, от чего сама реальность пошла трещинами.       По въевшейся в кости памяти рука дёрнулась к мечу. Но стоило неведомому ударить снова, как страх сковал магистра изнутри, парализовал волю, опередил намерение. Не просто трусость или слабость. Ужас. По-настоящему дикий, первозданный и животный.       Грохот раздался вновь. Содрогнулись стены, заскрипело дерево.       А затем Майлз с мучительной, рваной медлительностью повернул голову к своему командиру. Это движение не могло принадлежать живому человеку — перед Варкой застыло нечто, что только притворялось живым. Посеревшие губы приоткрылись, пытаясь сложиться в слова. И прежде, чем рыцарь услышал что-то, что преследовало бы его в самых страшных кошмарах, на плечо легла ладонь.       Послышался шёпот на незнакомом языке, и ослепительный свет поглотил пространство.       Варка распахнул глаза.       Оцепенение спало, грудь судорожно разжалась, и голос, доселе запертый внутри, вырвался наружу утробным рычанием. Звериное тело рванулось вперёд. Не сразу сообразив, что вместо рук и ног у него теперь четыре лапы, Варка рухнул на трухлявые доски.       В тесном замкнутом пространстве зверю было не развернуться, оттого вслед за ним на пол посыпалась мелкая бытовая утварь. Задетый в падении шкаф жалобно заскрипел и зашатался, но выстоял.       Варка хрипло втянул воздух и на миг застыл, оглушённый ощущением собственного тела. Сердце колотилось. Под рёбрами жгло. Наваждение не отпустило сразу. Перед внутренним взором все еще стояла побледневшая таверна и пустые лица товарищей. Лишь теперь Варка понял: сама смерть ломилась в дверь и была близко. Она пришла за ним и застала среди тех, кто давно ждал магистра по ту сторону. Его орден. Его семья.       Мороз пробрал Варку до костей. Значит, он и вправду стоял на краю, а неведомый свет вытянул прочь, когда собственный дух уже рвался клочьями.       Память возвращалась фрагментами: охотники, погоня, башня, фонарь в тумане, чужая ладонь на морде.       Варка медленно поднял голову. Мир ещё плыл, но уже не расползался, как в бреду.       Внутри башня дышала сквозняком и сыростью. Сквозь узкие бойницы проникал дневной свет. Каменные стены поднимались к закопчённому своду, где под самым потолком покачивались сушёные пучки трав. Здесь же стоял тяжёлый деревянный стол, заставленный склянками и мисками, рядом стул. В углу источала жар небольшая печь, от неё тянуло золой и горечью настоя.       Инстинкты распознали приближение сразу. Несмотря на чудесное спасение, настороженность, острая и звериная, никуда не делась. Волк напрягся, превозмогая болезненную слабость, когда дверь со скрипом отворилась и на пороге возник человек.       Варка впервые увидел его воочию. Прежде только чувствовал присутствие, а глаза ловили лишь смазанный силуэт. Сейчас же болотный дух стоял перед ним во плоти. Высокий, статный, изящно-мрачный, мужчина выглядел как человек, однако в облике его сквозило нечто неуловимо волшебное. Несовпадение ожидания и яви поразило Варку: он рассчитывал встретиться с мерзостью. Незнакомец же, поселившийся в столь зловещем и забытом богами месте, был на удивление хорош собой.       Волк медленно поднялся на лапы. Нападать он не намеревался, однако не позволил глазам обмануть разум. Мало ли что мужчина мог с ним сделать. Заколдовать, опоить, усыпить инстинкты. Никсы из старых сказок тоже славились прекрасным обликом и льстивыми речами, да только мало кто мог рассказать об их очаровании со дна. Варка не знал, какое ещё существо могли породить мрачные болота.       — Едва пришёл в себя, а уже громишь моё убежище, — в приятном голосе послышалась насмешка.       Незнакомец не боялся его. Скорее, наоборот, выглядел слишком расслабленно.       Варка принюхался. В помещении пахло сырым камнем, пылью, гнилыми досками, сушёными травами, его собственными кровью и шерстью. Из окон тянулся запах леса. Только мужчина в длинной чёрной накидке, казалось, ничем не пах. Волк прислушался к ощущениям — и снова ничего.       Хозяин тем временем переступил порог. Варка насторожился, тихо зарычал, больше по привычке, нежели ощутив реальную опасность. Отодвинулся в угол.       Мужчина спокойно вошёл в комнату, поднял с пола деревянный ковш и отнёс его к распахнутому шкафу, не обращая внимания на замершее животное. С неуместной аккуратностью принялся разбирать устроенный погром.       Варка снова повёл носом в надежде поймать хоть намёк на запах, исходящий от незнакомца. Для хищника запах — важный ориентир, он мог рассказать о том, что неподвластно даже взгляду. Варка умел чуять эмоции, погоду, приближающуюся беду. Отсутствие хоть какого-то следа было неправильным.       Мужчина заметил его тщетные попытки, но комментировать никак не стал. Только уголок губ дёрнулся в намёке на улыбку.       Варка внимательно следил, как бледные пальцы сортируют склянки по полкам. Когда с уборкой было покончено, незнакомец наконец нарушил тишину.       — Ну что смотришь?       «Да больно ты чудной...» — Варка наклонил голову.       Первоначальная тревога отступила, на её место пришло сдержанное любопытство. Это существо, кем бы оно ни было, не собиралось нападать. Варка прикинул: хотел бы убить, убил бы раньше или дождался, пока яд сделает своё дело, прикопал бы на кладбище и забыл. Вместо этого каким-то неведомым образом приволок его безвольную тушу в башню, вырвал с того света, залатал дырку в пробитой шкуре.       — Можешь уйти, если пожелаешь, но я бы посоветовал ещё пару дней покоя. Твоя магия сильна, но ещё недостаточно стабильна, яд долго пробыл в теле.       Варка обернулся, чтобы рассмотреть рану. Та выглядела скверно — болт не просто вошёл в тело, но и распорол кожу вдоль рёбер. Его загадочный спаситель, очевидно, тоже не нежничал. Впрочем, какая разница? Стыдно было бы помереть от мелкой царапины, а развороченный в мясо бок выглядел как боевой трофей, ещё и шрам наверняка останется. Даром что заработал его, унося ноги.       Варка тяжело вздохнул и снова посмотрел на мужчину.       — Можешь остаться здесь. Волноваться не стоит, у меня нет дурных намерений.       «Я тебя не боюсь».       Страха и впрямь не было. Но "остаться"? Мысль была до нелепого простой и потому особенно опасной. Остаться означало признать слабость. Признать, что он не способен справиться сам. Что нуждается в чужом крове, в травах, в милости существа, имени которого даже не знал. Однако Варка прожил на свете достаточно лет, чтобы отличить гордость от глупости.       — Меня зовут Флинс, — внезапно произнёс мужчина, словно поймал нить его рассуждений. — А у тебя есть имя?       «В самом деле надеешься услышать ответ?»       Варка фыркнул, поведя мордой.       — Вот как. И кто же тебе его дал? Твой хозяин?       На миг волк замер, а затем резко щёлкнул клыками у самой его руки.       «Хозяин? Что за вздор!»       Флинс тихо усмехнулся и опустился на корточки лицом к лицу с оскорблённой мордой.       — Нет? Такой прелестный зачарованный красавец и сам по себе?       Варка даже не успел достойно среагировать, когда ладонь безо всякого опасения легла на макушку и ласково потрепала между ушей.       — Голоден?       «Вот ведь...» — хвост заинтересованно дёрнулся.

***

      Хозяин башни оказался весьма гостеприимным. Накормил зверя сытной похлёбкой, напоил родниковой водой, принёс одеяло.       Спустя время, когда день уже клонился к закату, Варка лежал рядом с печью в углу, плотно устланном войлоком. Сытый, разморённый и слегка раздражённый тем, сколь быстро тело предало его гордую волчью независимость.       Скопившаяся после пережитого усталость тяжелила веки, но сон не шёл.       Варка не спешил терять бдительность под любезностью нового знакомого. Убаюканные нежным голосом и непрошеной добротой инстинкты молчали, что лишь сильнее бередило ещё человеческий рассудок. В его долгой жизни было много людей, но далеко не каждый помогал бескорыстно. Память и опыт, преданное доверие и разрушенная вера в искреннее благодушие научили Варку во всём искать подвох. Жаль, что это знание настигло его так поздно.       И всё же было кое-что ещё, припорошённое временем, долгие годы столь желанное, но боле недоступное, что Варка почти забыл, насколько изголодался.       Присутствие. Простое живое ощущение кого-то рядом.       Потому и шаги, и шум чужого дыхания, и тихий стук посуды сейчас отзывались в нём постыдной радостью.       Одиночество прилипло к нему, как неизлечимая зараза. Не свой ни зверью, ни людям, Варка иной раз не понимал, как до сих пор не лишился ума.       Сколько лет минуло с тех пор, как он оказался заперт в волчьем теле?       Порой казалось, что вместе со звериной силой проклятие подсунуло ему ещё и жизнь без срока. Полнолуние за полнолунием он возвращал себе человеческий облик, и всякий раз лицо в отражении ручья, в осколках посеребрённого стекла, в чужих взглядах оставалось одним и тем же. Ни старше, ни моложе. Будто время навеки застыло для него.       Сначала он ещё пытался что-то изменить. Искал ведьм, знахарей, травников, святые места, старые руны, полузабытых отшельников, всё, что могло хотя бы намекнуть на выход. Но стоило зверю появиться у окраины чащи, как в ужасе начинали выть дети, женщины взывали к молитвам, а мужчины и старики обнажали мечи и топоры против лесного монстра.       Человеческий облик помогал немногим больше. Для одних он был безумцем, присвоившим себе имя мёртвой легенды, для других, просто бродягой, которого лучше не пускать на порог.       Людская память труслива там, где есть место злому внушению. А грязь и гниль уже поглощали некогда прекрасное царство: они проникли в самое его сердце задолго до того, как рыцарь Бореалис успел разглядеть змею под самым носом.       Он не раз слышал поучительную сказку о том, что бывает с теми, кто выбирает путь гордыни. О рыцаре, обращённом в волка за неверный выбор, о человеке, слишком уверовавшем в собственную силу. Люди не помнили правды, пересказывали историю из уст в уста, искажая до того смысла, который хотели вложить в чужие уши. Который был удобен в зависимости от публики.       Сначала была ярость. За ложь, за глупость, за готовность принять красивую выдумку на веру. Отверженный. Оклеветанный. Назначенный виновным. Но время сточило даже злость, и от неё осталась лишь усталость.       В те годы не все отвернулись от него. В глазах рыцарей, чью присягу когда-то принимал, Варка видел ужас, неверие и жалость. Чтобы не встречать этот взгляд снова и снова, он свёл все связи к одному-единственному человеку.       Джин была умницей. Именно она не позволила Мондштату сгинуть, когда тьма нависла над ним, удержала остатки порядка над самой бездной. Сначала Варка приходил к ней за помощью, в каждое полнолуние надеясь, что на этот раз найдётся решение. Потом за вестями. А потом просто потому, что рядом с ней он всё ещё оставался собой.       Сменялись сезоны. У Джин появилось кольцо на пальце, потом седина на висках, потом слабость в скрипучем голосе. А однажды дверь просто не открылась.       После этого возвращаться стало некуда.       Варка ушёл на север.       Перед застланным воспоминаниями взором возникли носки удивительно чистых сапог. Волк мгновенно поднял голову.       Флинс опустился на корточки, заглянув ему в глаза.       — Позволишь осмотреть рану?       «Опять?»       На морде, вероятно, отразилось недовольство, ведь мужчина тут же пояснил:       — Нужно убедиться, что яд вышел полностью.       Больше не спрашивая дозволения, он осторожно отвёл в сторону край одеяла и скользнул взглядом к перевязанному боку.       Варка глухо рыкнул, скорее для вида, чем по-настоящему протестуя.       — Перестань, — тихо произнёс Флинс, распутывая повязку, — ты ведь даже не злишься.       Варка фыркнул и отвернулся, уложив морду на пол.       Было странно принимать чью-то заботу спустя столько лет. Странно и очень приятно.       Пальцы Флинса двигались уверенно. От прикосновения к воспалённой коже Варка напрягся всем телом, но боли, которой ожидал, не последовало. Лишь знакомое тепло скользнуло под шерстью, снимая тупую тяжесть.       Флинс внимательно осмотрел его, потом снова наложил повязку и поправил сползшее одеяло.       — Вот и всё, — негромко сказал он. — Скоро совсем заживёт.       Намереваясь покинуть гостя, мужчина поднялся на ноги, но Варка вдруг отчётливо захотел, чтобы тот задержался подольше. Обронил пару дурацких фраз, обратился к нему, просто побыл рядом.       — Я буду наверху, там спальня. За той дверью выход, — Флинс указал направление рукой, — если пожелаешь уйти.       Из-под одеяла медленно выползла лапа и надавила на носок чужого сапога.       Брови Флинса удивлённо взметнулись вверх.       — И как это понимать?       Варка недовольно заворчал. Из волчьей пасти это вырвалось жёваным пыхтением.       «До этого как-то понимал, а теперь что сталось?»       — Хочешь компании?       Волк демонстративно отвернулся, одним лишь ухом считывая движения хозяина башни.       Тот мягко усмехнулся, но не стал больше ничего спрашивать. Просто вернулся на своё место у печи, подбросил в огонь полено и занялся какой-то мелкой вознёй со склянками, уже не пытаясь уйти. Башня снова наполнилась тихими звуками: треском дров, шорохом сухостоя, едва слышным звоном посуды.       Варка ещё какое-то время лежал с закрытыми глазами, делая вид, будто всё это его совершенно не волнует. Но напряжение медленно уходило из тела, и прежде чем он успел устыдиться собственного порыва, сон всё-таки взял своё.