III

      — Нет.       Флинс стоял посреди комнаты, сложив руки на груди. Смотрел спокойно, но голос не оставлял пространства для спора. Волк замер у стола, пастью почти поддев тонкую дужку фонаря. Увлечённый опасной шалостью, он даже не заметил, как Флинс вернулся.       — Нет, — повторил он. — Это трогать нельзя. Особенно зубами.       Зверь медленно отвёл взгляд, но с места не сдвинулся.       Флинс уже не раз замечал эти осторожные попытки подобраться ближе к тому, чего волк не понимал. Любопытство он скрывал плохо. Изучать башню, присматриваться, принюхиваться хозяин не мешал. Утаивать ему и впрямь было нечего. Однако некоторые вещи должны были оставаться нетронутыми. Хотя бы потому, что неосторожное обращение с фонарём могло закончиться для зверя весьма плачевно.       Под одной крышей они жили уже третьи сутки кряду. За это время гость заметно освоился. Башни он не покидал, разве что несколько раз выходил на поляну размять тело, подышать свежим воздухом и удовлетворить иные нужды. В остальном же ему явно полюбился угол у печи.       У Флинса был весьма своеобразный распорядок дня. Насущной потребности в пище и сне он не испытывал и позволял себе то и другое скорее от скуки, чем по необходимости. Готовка его забавляла. Почти так же забавляли травы, которые он собирал и сушил без особой практической надобности. Сильнее прочего Флинс любил красивые камни. Он подбирал их на болотных тропах, у рек, среди корней и развалин, затем складывал в шкатулку и хранил как маленькое сокровище. Иногда он читал, но книг в старой сигнальной башне хранилось немного, и потому этот вид досуга иссякал очень скоро.       Обычного деления на день и ночь для Флинса тоже не существовало. Он мог задремать средь бела дня, а мог взяться за готовку далеко за полночь. Поначалу волк смотрел на него с нескрываемым смятением, а после начал молчаливо присоединяться к любому занятию. Когда Флинс нарезал овощи, зверь сидел рядом и следил за каждым движением ножа. Когда колол дрова, белый силуэт наблюдал со стороны, и в его пристальном взгляде чудилось что-то почти оценочное. Он ходил по пятам, как привязчивый питомец, но стоило обратиться к нему с вопросом, немедленно отворачивался и делал вид, будто ничего странного не происходит.       Первое время Флинс думал, что волк держит его в поле зрения из осторожности. Но вскоре стало ясно: дело не только в этом. Зверь чувствовал себя весьма расслабленно для одного лишь недоверия и слишком упрямо искал его присутствия для пустого любопытства. Вопреки ожиданиям столь навязчивое внимание не вызывало раздражения. Флинсу это было даже на руку, ведь как только гость оказывался предоставлен сам себе, непременно совал свой любопытный нос, куда не следовало.       — Это не обычный фонарь, — волк не послушал и снова приблизился, принюхавшись. — С его помощью я исполняю своё предназначение. Он очень мне дорог.       Флинс подошёл к столу, взял фонарь и поставил на полку повыше. Впрочем, при должной строптивости огромный зверь без труда дотянулся бы и туда, стоило лишь слегка привстать на задние лапы.       — Поэтому не нужно хватать его зубами, хорошо?       Волк проводил заинтересовавшую вещицу взглядом, потом перевёл глаза на Флинса и деловито сел посреди комнаты, снисходительно позволяя выиграть спор.       — Благодарю за понимание.       В планах было принести родниковой воды и свежего хвороста. Флинс накинул плащ и отошёл к порогу. Уже через плечо с улыбкой заметил, как волк потихоньку двинулся следом.       Время шло. Зверь выздоравливал и креп. На пятый день он впервые ушёл дальше поляны. Утром исчез за деревьями и не возвращался до самого полудня. А когда явился, всклокоченный, с листьями и ветками в шерсти, с перепачканными лапами и сияющими глазами, Флинс понял сразу: засидевшийся взаперти красавец носился по округе наперегонки с ветром.       — Не болит?       Волк довольно мотнул головой.       Флинс слишком хорошо знал, как выглядят те, в ком угасает жизнь. И потому теперь особенно ясно видел разницу: упрямец не чах, а возвращался. С каждым днём в нём становилось меньше боли, меньше настороженного оцепенения и всё больше той дикой, свободной силы, что делала его похожим не на жертву жестокой расправы, а на зверя, вырвавшего себя из смертельных силков.       В один из дней, когда блеклый свет только начинал просачиваться в бойницы, Флинс уже был на ногах. В башне стояла предрассветная тишина, и в ней, как всегда, легко различались голоса, которые ни один живой человек не услышал бы. Они редко приходили с чем-то срочным. Обычно лишь бродили по краю восприятия, шепча обрывки того, что не сумели отпустить.       Сегодня один из покойников оказался особенно настойчив. Весенние воды и осенние ливни окончательно расшатали старый дорожный камень на заброшенной тропе, по которой мёртвых когда-то вели к кладбищу у башни. Для тех, кто и после смерти держался за порядок, этого было вполне достаточно, чтобы лишиться покоя.       Флинс замер посреди комнаты, прислушиваясь к далёкому звуку, и потянулся за фонарём.       Лежавший у печи волк поднял голову.       — Не иди за мной, — предупредил мужчина. — Я ненадолго.       С поляны он выбрался на узкую тропу. В эту пору лес стоял обнажённый, серый, шелестящий пустыми кронами. В воздухе витал особый позднеосенний запах подмороженной земли и прелых листьев под ногами. Всю дорогу Флинс не оглядывался. И без того знал: белое пятно держится чуть поодаль, но не отстаёт.       Призрак привёл их к старому разлому, где в корнях поваленной ели застрял камень с едва заметной резьбой. Пока Флинс очищал его от мокрой земли, волк кружил поблизости. То принюхивался к траве и холодному воздуху, то недовольно дёргал ушами, будто чуял что-то неправильное, но никак не мог понять, откуда именно исходит тревога. Когда-то по той же причине волк остерегался и самого Флинса, а теперь не спешил покидать его обители.       Смутное беспокойство уже успело пустить корни: бессмертный альв не желал случайных привязанностей, потому и поселился на отшибе вдали ото всех. Неважно зверь или человек — связь всегда работала в обе стороны, и в его случае заканчивалась одинаково. Насмешка судьбы не иначе: наделить существо властью над смертью и сохранить ему живое сердце. Нечестный обмен.       Волк всё ещё суетился, изучая территорию.       — Не старайся, — негромко произнёс Флинс. — Это не для живых глаз.       Обхватив руну обеими руками, он понёс её обратно к тропе. Зверь двинулся рядом, больше не отставая ни на шаг. Когда камень снова сел в сырую землю, шёпот за спиной окончательно стих.       Назад они отправились другим путём, глубже через лес.       Там, где болота еще не дотягивались своими липкими пальцами до каждой кочки, у самой границы твёрдой почвы и сырой, Флинс услышал короткий хруст ветки. Меж стволов мелькнули серые спины. Полускрытая кустами и туманом на расстоянии держалась стая.       Флинс не замедлил шага. Ему не было дела до лесных зверей, а им, как правило, не было дела до него. Однако в этот раз кое-что отличалось. Волки смотрели не на Флинса. Они смотрели на белого зверя, шагавшего рядом.       Один из серых прижал уши. Второй, глухо рыча, отступил глубже в подлесок. Странное дело: для волков стая была не просто прихотью, утешением или выбором, а законом, вписанным в кровь. Они держались друг друга так же естественно, как лес держался корнями за землю. А сейчас вели себя так, словно перед ними был не сородич, а нечто знакомое лишь по инстинкту.       — Они не приняли тебя за своего, — тихо заметил Флинс, когда волки исчезли в утренней чащобе.       По округе потянулся тоскливый вой.       Спутник не обернулся. Не сбился с шага, не подал виду, что сказанное задело за живое. Чуждость зверьё считывало подсознательно, но тот, кому она принадлежала, нёс её с откровенным равнодушием. Не ждал иного.       Это и впрямь было любопытно.       Волк без стаи. Одиночка. Флинс задумался, что, возможно, в их положении было куда больше общего, чем хотелось признавать.       К кладбищу они вернулись с другой стороны, через редкий осинник. До самых могил волк шёл рядом спокойно. Но стоило Флинсу шагнуть меж покосившихся надгробий, как зверь снова напрягся. Уши навострились, поступь стала осторожнее. Он обходил старые плиты, не желая лишний раз задевать их даже взглядом.       Флинс, заметив это, не удержался от улыбки.       — Гроза окрестных деревень не слишком жалует кладбища?       Волк недовольно рыкнул, но подходить ближе не стал.       Флинс проверил пару могил, поправил покосившийся фонарь у изголовья, где давно не зажигалось живого огня, и только тогда позволил себе ещё раз посмотреть на волка.       Лапы были поставлены широко. Хвост держался низко. Слишком крупный для обычной особи, слишком гордый, чтобы признать хоть каплю беспокойства, он всё равно выглядел до смешного настороженным.       Флинс нагнулся, собираясь поднять с надгробия обломок сухой ветви, и, не удержавшись, нарочно смахнул его в сторону. В тишине кладбища ветка ударилась о соседнюю плиту неожиданно громко.       Волк дёрнулся всем телом, передние лапы заскользили на подмороженной грязи. Пытаясь сохранить равновесие, он неловко оступился и сел прямо в чёрную жижу между кочками.       На мгновение воцарилась тишина. Где-то в лесу взмахнула крылом редкая птица.       Зверь поднялся медленно, смерив альва рассерженным взглядом. С бока свисала грязь. Одна лапа по щиколотку ушла в вязкую лужу.       — Прошу прощения, — спокойно сказал Флинс, пряча улыбку.       По глухому рычанию стало ясно: его извинения приняты не были       Покончив с последними делами, они вернулись на поляну. Волк первым рванул к башне, но Флинс задержался, окликнув его.       — В таком виде я тебя внутрь не пущу.       Зверь обернулся и недовольно уставился на мужчину.       — Даже не думай. Ты посмотри на себя.       Флинс указал на ручей.       В это время года вода была ледяной. Ступив в неё с оскорблённым видом, волк тут же дёрнулся, едва коснувшись лапами течения. Потом, повинуясь неизбежности, зашёл глубже и принялся мрачно выполаскивать из шерсти грязь, изредка бросая на Флинса полные укоризны взгляды.       Тот стоял на берегу, сложив руки на груди, и безо всякого стыда наблюдал за происходящим. Когда зверь выбрался на берег, он взялся за край своего плаща и, не спрашивая разрешения, вытер волчью морду. Смахнул последнюю грязь с белой шерсти у носа.       — Ну вот. Снова похож на себя.       Голубые глаза проникновенно взглянули снизу вверх. В них больше не было обиды. Что-то неуловимое, лёгкое и беспокойное шевельнулось в груди, как предчувствие.       Флинс не успел отступить — а в следующий миг волк встряхнулся всем телом. Вода с шерсти разлетелась веером, окатив альва с ног до головы. Он медленно моргнул, чувствуя, как холодные капли неизбежно стекают по щеке за ворот плаща.       Волк, судя по морде, был очень собой доволен.       — Что ж, — произнёс Флинс спустя мгновения тишины, — это честно.       Он тоже не удержался от улыбки и протянул руку, чтобы потрепать мохнатую макушку.       Пребывая в особенно благостном расположении духа после совершённой пакости, зверь не отстранился. Напротив, едва заметно подался следом за ладонью, когда та начала ускользать.       Флинс замер. А потом очень медленно провёл пальцами между ушами ещё раз.       Тем же вечером робкое проявление доверия повторилось вновь. Не откровенно. Пушистый сосед слишком дорожил своей независимостью, чтобы напрашиваться на ласку, как домашний пёс. Но стоило Флинсу присесть на стул у печи, как белая морда оказывалась ближе, чем прежде. Стоило задержать ладонь на заживающих ранах чуть дольше, как волк уже не спешил отстраняться. А к ночи наглец и вовсе устроился поперёк комнаты, перегородив собой дверь на лестницу, ведущую к спальне.       Флинс обошёл его по кругу и вслух заметил, что захват территории начался подозрительно быстро.       Тот даже не поднял головы. Только лениво приоткрыл один глаз, в котором так и читалось: ты сам меня впустил.       На следующий день волк ушёл ещё до рассвета. Лишь спустя время Флинс понял, что в башне сделалось как-то особенно пусто. Не белело у печи пятно шерсти, не поскрипывали доски под тяжёлой поступью, никто не следил из-за угла, как он перебирает травы.       Когда светлый силуэт наконец мелькнул меж деревьев, Флинс отметил только две вещи: волк цел, и в зубах у него что-то болтается.       Войдя в башню, зверь сдержанно, но с явным достоинством положил у его ног зайца. Крупного, тёплого, с примятой серой шерстью и безошибочно переломанной шеей.       Флинс взглянул на тушку. Потом — на волка. Тот стоял прямо, чуть вздыбив загривок, и смотрел с торжественной серьёзностью.       — Это мне?       Волк фыркнул.       Уголок губ Флинса дрогнул.       — Благодарю, — произнёс он ровно, без насмешки. — Это… щедро.       Зверь отвёл взгляд, будто происходящее не заслуживало такого внимания. Но хвост, заметно оживший при словах благодарности, испортил всю строгость впечатления.       Разглядывая добычу, Флинс присел на корточки.       — Но впредь никого ради меня убивать не стоит.       На волчьей морде отразилось выражение неподдельного замешательства. Флинс погладил маленькое животное по серой спинке, мысленно извиняясь, что тому пришлось послужить уроком.       Сам по себе заяц не вызывал ни жалости, ни протеста. Лес веками жил охотой и кровью, в этом не было жестокости — лишь порядок, древний и честный в своей прямоте. Смерть в лесу не требовала оправданий, а звери уходили иначе, чем люди: не цеплялись за жизнь с тем мучительным, осмысленным упрямством, не застревали, терзаемые памятью, не нуждались в свете, чтобы сделать последний шаг. Их души были легче, цельнее, ближе к естественному ходу природы.       Белый зверь стал для альва исключением лишь потому, что его душа была иной. И именно это по сей день не давало Флинсу покоя.       — Как ты мог заметить, моё ремесло не в охоте и не в собирательстве. Я… — он помолчал, обдумывая, как бы сформулировать попроще.       Острые зрачки впились в него с новым вниманием.       — …Провожаю души на тот свет.       Волк поражённо моргнул.       — И мне бы не хотелось быть причиной чьей-то смерти.       Но здесь дело было не в зайце. Дело было в искреннем, немного неуклюжем жесте существа, которое жило по звериным законам и пыталось выразить благодарность единственным доступным способом. И потому подарок казался Флинсу одновременно трогательным и горьким.       Волк заметно поник, поджав уши. Мужчина протянул руки, не позволив ему отвернуть морду, наклонился и доверительно произнёс:       — Но, знаешь, красивые камни я люблю.       Зверь шумно выдохнул через нос.       Зайца они всё же приготовили.       А ещё через день Флинс обнаружил на пороге спальни небольшой камушек — продолговатый, гладкий, сточенный водой, с едва заметным серебристым сиянием в самой сердцевине.       Сердце против воли сдавили силки. В самом деле, очередная искренняя привязанность — последнее, чего Флинс искал, давным-давно попрощавшись с прошлым. И всё же. Сожаления не было.       Он бережно сжал камень в ладони.

***

      Разрушенную башню затопило сонное, сытое спокойствие. После плотного ужина волка сморило. Шерсть мерно вздымалась во сне, лапы время от времени едва заметно подрагивали. Тихо потрескивал огонь за чугунной заслонкой, в бойницы просачивался угасающий свет. И всё вокруг могло бы показаться мирным, убаюкивающим, если бы не одно упрямое ощущение, не дававшее Флинсу покоя.       Полнолуние приближалось.       Он замечал это по огрызку луны, которому ещё предстояло налиться в полную силу. Слышал, как менялась тишина за стенами башни. Чувствовал, как сам Лес становился настороженнее, прислушивался к чему-то, что вот-вот должно было повториться вновь. Вязкая тревога поднималась в груди всякий раз, когда мысли Флинса возвращались к детям, чьи души он находил у кромки чащи в ночи перед полной луной.       Повод выбраться в деревню у него был вполне оправданный. Волку бы не помешали настойки от остаточного жара, а в вопросах телесного врачевания Флинс предпочитал не полагаться на себя. Но за этой благоразумной мыслью уже давно скрывалась другая, куда менее удобная.       Лаванда сама по себе не значила ничего. Это был запах сна, тишины, мягких рук, настоев, которыми успокаивают больное сердце и тяжёлую голову. Слишком безобидный, чтобы насторожить. Однако настораживало другое: от призраков дух фиолетовых соцветий исходил настолько плотный и тошнотворный, что иной раз хотелось зажать ладонью нос.       Маленькие бесплотные тени не шли на контакт, не отвечали на вопросы, сколько бы Флинс их ни задавал. Ясно было одно: детей не утаскивали силой. В их страхе всегда оставалась примесь доверия, будто прежде их не пугали, а уговаривали.       «Я не хотела будить маму».       «Он сказал, это игра».       «Это должно остаться в секрете».       «Хочется спать».       Слишком долго Флинс позволял подозрениям бродить рядом, не называя их своими именами.       Он перевёл взгляд на спящего волка. Тот лежал так близко к огню, что шерсть на холке отливала тёплым золотом. Мысль о том, что мерзавец, который одурманивал детей, мог приложить руку и к этой смерти, вдруг стала неприятно ясной. Сложные составные яды в деревне смешивал лишь один человек.       Флинс поднялся, бесшумно набросил плащ и взял фонарь, на миг задержавшись в углу. Волк не проснулся, только легонько повёл ухом сквозь сон. На короткое мгновение Флинс позволил пальцам коснуться тёплой шерсти у загривка.       — Спи, — тихо произнёс он. — Я скоро вернусь.       И вышел в сгущающиеся сумерки.       Среди людей Флинс появлялся редко. Ни хлеб, ни свечи, ни тёплая одежда не были для него необходимостью, а всё, что время от времени требовалось башне, он добывал сам, выменивал мимоходом или попросту обходился. Лишь с появлением гостя ему пришлось несколько раз показаться у мясной лавки и исчезнуть прежде, чем на него успели как следует насмотреться.       Людское общество шумело слишком громко. Взгляды, задержавшиеся дольше положенного, спешно отведённые глаза. Шёпот за спиной. Флинс давно разучился принимать это на свой счёт, но и удовольствия в таких прогулках не находил. Он знал, как выглядит со стороны: странный, чужой мужчина, возникающий ниоткуда и так же бесследно исчезающий в никуда.       Поздний вечер уже лёг на покосившиеся крыши и сырой просёлок, когда Флинс вошёл в деревню. В окнах зажигался свет, хлопали ставни. Где-то женщина грозно звала ребёнка домой, но даже в этой торопливой заботе чувствовалась притаившаяся тревога.       Сегодня Флинс не свернул ни к мяснику, ни к маленькой рыночной площади, где днём ещё можно было встретить телеги с овощами и холщовыми мешками муки. Он пошёл прямо по узкой улице, туда, где за низким покосившимся забором стояла лавка травника.       Двор перед домом был пуст. У крыльца висели связки сушёных букетов, потемневших от времени и сырости. Флинс остановился у двери, чтобы окончательно убедиться: назад его не развернёт ни благоразумие, ни запрет на вмешательство в чужую жизнь.       Он поднял руку и постучал. За дверью послышалось шарканье, звон стекла, приглушённое ворчание под нос. Спустя несколько мгновений в проёме возник хозяин лавки — суховатый мужчина с редеющими волосами, цепкими водянистыми глазами и улыбкой, в которой услужливость с первого взгляда казалась фальшивой.       Как следует рассмотрев Флинса, он замер, будто увидел перед собой не просто покупателя, а редкую удачу.       — Поздний гость, — заметил лавочник. — Да ещё такой, каких в наших краях нечасто встретишь. Чем могу служить, господин?       — Настой от жара, — спокойно ответил Флинс. — И что-нибудь, что помогает крови не загнивать.       — Для себя ли? Или, быть может, для кого-то дорогого?       — Для соседа.       Травник хмыкнул, шагнув вглубь дома. Произнёс с любезностью, большей, чем требовала обыкновенная вежливость:       — Соседям надобно помогать. Доброе дело.       Он двигался неспешно, перебирая склянки с видом человека, знающего своё ремесло и любящего, когда за этим наблюдают. Флинс переступил порог, окинул взглядом полки, сушёные связки у стены и пучки лаванды под потолком. Запах здесь был гуще, чем снаружи.       — Лихорадка нынче многих валит. Воздух тяжёлый, вода дурная. Жар, говорите… Кровь… Может, тысячелистник с шалфеем. Или что покрепче, если случай совсем скверный.       — Много у вас работы в эти дни?       Вопрос прозвучал лениво, но хозяин с радостью зацепился:       — Хворают. Всегда хворают. Заморозки, сырость, нервы. Особенно у матерей. Стоит какой беде завестись в округе, и уж кому, как не мне, слушать, как у детишек то живот крутит, то сон дурной, то слёзы без причины.       Флинс шагнул ближе к прилавку.       Травник уже успел сложить перед ним несколько мешочков и теперь, между делом, продолжал разговор:       — Народ пуганый. Всё им чудится зверь в лесу, дети пропадают… Но деревенские, сами знаете, любят раздувать страх. То ведьмы им мерещатся, то чудища, то старые проклятия. Я во всё это чудное не очень-то верю. А вы?       Флинс скользнул взглядом по пучкам лаванды.       — Кое во что верю. Работа обязывает.       — О. Что же это за работа?       — Имею дело с потусторонним.       На возрастном лице дрогнула улыбка.       — Вы колдун?       — Просто проводник.       — Это как же? — лавочник усмехнулся уже смелее. — Призраков, что ли, видите?       — Вижу.       На миг стало тихо. Затем травник рассмеялся, громко, чуть натужно, будто поздний покупатель развлёк его забавной шуткой.       — И что же они вам шепчут, ваши призраки?       Флинс поднял взгляд.       — Разное.       Сделал короткую паузу, пристально наблюдая за хозяином.       — Говорят, что не помнят, как оказались в лесу.       Веселость с пожилого лица не исчезла, но стала заметно тоньше.       — Говорят, что сначала хотели поиграть, — так же ровно продолжил Флинс. — Что им велели не шуметь.       Лавочник оставил возню и замер лишь на долю мгновения. Но и этого хватило.       — Говорят, что им обещали: больно не будет.       Сбросив прежнюю расположенность к покупателю, сухощавая фигура выпрямилась над прилавком.       — Кто вы такой?       — Я уже сказал.       Во мраке скудно освещенного помещения глаза Флинса на миг вспыхнули холодным, неестественным светом, что не мог принадлежать ни одному живому человеку.       — Не веришь в местные байки? — тихо спросил он. — Но прятать за ними свои грязные желания оказалось очень удобно, не так ли?       Травник оцепенел. Во взгляде, полном истерической паники, не было удивления невиновного. Только узнавание.       Попытался оскалиться:       — Да что вы себе?..       — Мальчик в красной рубахе так и не понял, зачем ты велел ему снять сапоги. Девочка с рыжей косой повторяла, что мама проснётся и будет сердиться.       Лавочник побелел. Понял наконец, что за ним пришло вовсе не людское правосудие. Нечто куда хуже — то, перед чем не помогут ни ложь, ни ремесло, ни засов на двери. Ужас неизбежного приговора добрался до него, вцепился, сковал, прибив к полу.       Флинс больше не сказал ни слова, позволяя тишине говорить за него.       — Они сами шли! — не выдержав немого давления выпалил мужчина. — Я никого не тащил! Дети... С ними надо уметь говорить. Уметь видеть, кто отмечен! Кто уже несёт в себе беду! Я лишь…       — …выбирал самых доверчивых, — спокойно закончил Флинс. — Старо предание: люди ищут зверя в лесу, а он живёт среди них и прикидывается благодетелем.       — Нет! Вы не понимаете! Есть дети порченые. Такие, на ком с первого взгляда видно: с грехом. Я всё видел, чувствовал самим нутром, когда… Да сам бы я никогда!.. Они будят зло! Тянут за собой во тьму!       Флинс скрипнул плотно сжатой челюстью.       — Зло здесь только одно.       В попытках отыскать спасения травник попятился, судорожно шаря взглядом по комнате.       Флинс поднял фонарь. Пламя за стеклом ярко вспыхнуло, приоткрывая щель в мир иной. Подёрнутые дымкой магии глаза полыхнули в ответ. Хозяин лавки вскрикнул. А в следующее мгновение всё уже закончилось. Только опустевшее тело громко и глухо рухнуло на деревянный пол.       Прикрыв за собой дверь, Флинс вышел из дома так же аккуратно, как и вошёл, но на крыльце его всё же качнуло. Он раздражённо зажмурился и провёл ладонью по лицу, желая стереть воспоминание о том, что только что сделал.       На улице было зябко. Сумерки загустели, и деревня утонула в вязкой тишине.       Флинс медленно выдохнул.       Было мерзко.       Не из-за травника. Не из-за криков, пронизанных ужасом. И даже не из-за того, что человеческая душа вблизи всегда оставляла после себя горький, металлический осадок. Хуже было другое. Совсем недавно, глядя в честные волчьи глаза, он говорил, что не хочет быть причиной чьей-то гибели. Тогда речь шла о зайце, о маленькой лесной жизни, закономерно оборванной в зубах сильного хищника. Но это…       Это было не лесное. Не честное. Не естественное.       Флинс растёр пальцами переносицу и со злой усталостью подумал, что оправдания звучат слишком гладко именно тогда, когда верить им особенно не хочется. Этот человек не имел права зваться человеком. Погибли невинные. И непременно погибли бы вновь, оставь он всё как есть. Это было правдой. Но и другая правда никуда не делась. Сегодня он не провёл душу через рубеж. Сегодня он её забрал.       Он не был ни судьёй, ни богом. Он не имел права вмешиваться в судьбу. Каждый раз, когда он нарушал порядок, ему приходилось нести последствия. Это был не физический дискомфорт в теле — не боль. Скорее опустошение и горечь душевная, не проходящая днями, порой неделями. Сегодня к этому примешалось ощущение грязи, будто Флинс извалялся в ней по горло, вобрав часть чужой души в себя.       Он уже миновал калитку и вышел на деревенскую улицу, когда до рассеянного слуха, как через толщу воды, донеслись голоса.       У самого перекрёстка, возле покосившегося плетня, стояли трое мужчин с кувшином и спорили вполголоса.       — Я тебе говорю, подох он, — с мрачным удовлетворением твердил один. — После такой облавы не выжил бы, подстрелили падлу. На болотах где-нибудь и сгинул. Так что всё. Не будет больше жертв.       — Дай-то бог, — буркнул другой, поправляя на плече тулуп. — А то баба моя уже младших в погреб запирать хочет на ночь.       Флинс не сбавил шага. Жертв действительно больше не будет. И горечь этой мысли лишь сильнее царапнула изнутри, потому что зверь, на которого те охотились, не имел к происходящему никакого отношения.       — А если не простой то был волк? — вмешался третий, уже заметно хмельной. — Я слыхал, что больно он похож на того из старой сплетни. Ну, про рыцаря. Которого ведьмы прокляли, когда он короля сгубил. Вот и бродит с тех пор.       — Ещё чего скажешь! Всё это сказки, ты сам-то его видел?       — А что? — обиделся товарищ. — Может, видел. Может, и не видел. Разница какая. У нас в семье про это с колыбели рассказывают. Шерстью обрастёшь, если нос будешь слишком задирать.       — Брешут вам с колыбели, — произнёс четвёртый голос, до того молчавший.       На завалинке, чуть в стороне, сидел старик в потёртой шапке. До этого он только грел ладони о кружку, не вмешиваясь в спор, но теперь медленно поднял голову.       — Не было никакой тьмы, — сказал он. — Враки всё это. Так дед мой говорил, а ему ещё его отец перед смертью рассказывал. Он рыцарем служил на той земле, откуда предание пошло. Не лес государя сгубил и не проклятие с неба свалилось. Предатель притаился среди своих. Эрохом звался, там его имя по сей день народ проклинает. А Бореалис за это шкурой поплатился.       Мужики притихли.       — Дедовские сказки, — наконец отмахнулся кто-то. — Под старость начинаете знать правду лучше всех.       Старик только сплюнул в темноту.       — А вы как были дурнями, так и помрёте, всё чудище в лесу искать будете.       Флинс прошёл мимо. Обрывки разговора скользнули по сознанию и осели где-то на краю, не найдя в нём ни сил, ни места. Легенды, полуправда, пьяная болтовня, старые имена, вытащенные из праха, всё это сливалось в привычный людской шум, в котором истина почти всегда тонула под первым же удобным вымыслом.       Он шёл к башне по темнеющей тропе, чувствуя на губах всё тот же горький привкус.       Лес впереди дышал холодом и сыростью.