Часть 4 – Немая обида

Вечер опустился на Иерусалим тяжёлой, душной синью. День был на редкость знойным, и даже сейчас, когда солнце уже скрылось за стенами, воздух оставался липким, как смола. Где-то за долиной Кедрона погромыхивало – дождь собирался, но никак не мог пролиться, и эта неопределённость раздражала больше, чем любая буря. Балдуин вышел из обеденного зала, где только что закончился ужин с семьёй. Мать, как всегда, говорила о делах, Сибилла молчала, глядя в свою тарелку, Раймунд бросал на короля короткие, понимающие взгляды. Он слушал вполуха, потому что мысли его были далеко. Она должна была приехать сегодня. Или завтра. Или, может быть, уже приехала. Он шёл по каменному коридору, и когда он свернул к лестнице, ведущей в его покои, его окликнул слуга: «Ваше величество, карета въехала во внутренний двор». Балдуин замер. Левая рука сжала перила так, что побелели костяшки. Она здесь. Мерари де Аскалон. Его невеста. Он хотел уйти к себе, закрыть дверь и не выходить до утра, делая вид, что ничего не происходит. Но ноги повернули к балкону, который выходил во внутренний двор. Он не решился спуститься. Не мог стоять там, внизу, под светом факелов, где все увидят его лицо, его руки, его дрожащую правую кисть. Он выбрал тень. Балкон был узким, едва вмещающим одного. Балдуин встал в углу, где каменная колонна скрывала его от посторонних глаз. Внизу слуги зажгли факелы, и в центре двора, окружённая всадниками, стояла карета – простая, дорожная, облепленная пылью. Лошади тяжело дышали, опустив морды к земле. Воины спешивались, переговаривались устало, слуги суетились вокруг кареты. Балдуин смотрел и не мог отвести взгляд. Карета остановилась. Мерари сидела внутри уже несколько часов, и её тело затекло от тряски и духоты. За тонкими стенками слышались голоса – всадники что-то кричали, слуги хлопали дверцами, лошади фыркали. Она не выглядывала наружу. Ей сказали, что во дворце её встретят. Сказали, что будет приём, что король, возможно, сам выйдет поприветствовать её. Она не верила. После того ужина в Аскалоне, после того, как мать плакала, отец молчал, а бабушка перечисляла выгоды, она перестала верить в обещания. Дверца открылась, и слуга подал ей руку. Мерари вышла. Воздух ударил в лицо – душный, тяжелый, пахнущий пылью и нагретыми камнями. Небо над Иерусалимом было тёмным, низким, и где-то далеко погромыхивало. Она спустилась с подножки, поправила платье и огляделась. Внутренний дворец оказался большим, но неуютным – факелы чадили, тени плясали на стенах, и никто не спешил к ней навстречу. Воины, сопровождавшие её, разбредались, слуги таскали сундуки, даже не взглянув в её сторону. Она стояла одна посреди двора, и внутри неё разрасталась пустота – не обида, нет, обида пришла бы потом, а пока только холодное, липкое чувство, что её обманули. Она поджала губы и скинула платок одним движением, резким, почти вызывающим. Пусть видят. Пусть смотрят. Ей всё равно. Балдуин увидел её лицо в тот момент, когда платок упал плечи. Пепельные волосы, заплетённые в две длинные косы, спускались вдоль спины, скрытые ажурной сеткой из светлых нитей. Кожа бледная, с россыпью родинок – их было так много, что они казались картой неведомого созвездия. Черты лица мягкие, но не размытые – в них чувствовалась та внутренняя собранность, которая бывает у людей, привыкших сдерживать себя. Она не была красавицей в том смысле, который обычно вкладывают в это слово при дворе. В ней была какая-то странная, неуловимая притягательность, от которой невозможно было отвести взгляд. Его левая рука сжала каменные перила. Внизу, в животе, разлился холод – тот самый, который бывает перед битвой, когда ты знаешь, что всё изменится через мгновение. Она стояла под дождём, который только начинался, и не уходила. Слуги бегали мимо, кто-то крикнул, чтобы убирали сундуки под навес, а она оставалась на месте, смотрела на факелы, на стены, на тени, и её лицо было спокойным – слишком спокойным, чтобы быть искренним. Балдуин вдруг понял, что она тоже играет. Тоже прячет страх под маской безразличия. Тоже учится не показывать слабость, потому что слабость при дворе убивает быстрее любого меча. Он смотрел на неё, и где-то глубоко, под слоями проказы, страха и королевского долга, шевелилось то самое, что он пытался раздавить ещё до её приезда. Он хотел, чтобы она осталась. Спасала. Полюбила. Была рядом. В той же комнате. Чтобы он мог повернуть голову и увидеть, что она здесь. Он сам не понимал, зачем ему это. Знал, что глупо. Знал, что это сделает больнее им обоим. Но его пальцы, которые с каждым днём чувствуют всё меньше, тянулись к ней. А ведь он поклялся себе, что этого не случится. Дождь начался, и всего за секунду пошёл стеной. Балдуин отступил в темноту коридора, оставив её одну под грозой. Но он знал, что завтра всё изменится. Завтра он возьмёт её за руку и назовёт своей женой. А сегодня он просто смотрел. И впервые за долгое время позволил себе надеяться. Вода ещё стекала с волос, когда Мерари отпустила последнюю служанку. Девушка поклонилась и вышла, бесшумно закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. В комнате стало тихо – только дождь шумел за распахнутым окном, и ветер шевелил лёгкие шторы, заставляя их танцевать в полумраке как призраков. Мерари сидела на краю огромной кровати, застеленной свежим льняным бельём, и смотрела на балкон, где каменные перила блестели от воды. Её волосы, пепельные, длинные, тяжело лежали на плечах, оставляя мокрые следы на тонкой ночной рубашке. Она не чувствовала холода. Внутри всё горело. Обида пришла не сразу. Сначала была пустота, когда она стояла во внутреннем дворе под первыми каплями дождя, а никто не вышел её встретить. Потом – злость, которую она проглотила, как горькое лекарство, потому что показывать её было нельзя. А теперь, в этой тихой комнате, где не было никого, кроме теней и дождя, обида наконец выбралась наружу. Она не знала, на кого злиться. На мать, которая молчала? На отца, который продал её за титул? На короля, который даже не удосужился взглянуть на неё? Или на себя – за то, что надеялась, что всё будет иначе? Она слышала их. Когда её проводили в эти покои, служанки, разбиравшие вещи, не знали, что она стоит за дверью. Они шептались, перебирая её платья, те самые, что семья короля прислала как приданое – богатые, тяжёлые, с серебряной вышивкой. «Бедняжка, – сказала одна, молодая, с любопытным голосом, – даже не знает, куда попала». «А что знать? – ответила другая, постарше, с голосом, простуженным и равнодушным. – Король болен. Проказа. Говорят, не жилец. А она будет сидеть у его постели и ждать, пока он сгниёт». Мерари замерла, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Проказа. Она слышала это слово раньше, но оно было где-то далеко, в рассказах о прокажённых, которых изгоняли из городов, заставляли носить колокольчики и кричать «Нечистый!», чтобы никто случайно не приблизился. Теперь это слово касалось её. Её мужа. Короля, которому она должна была принадлежать. Она не заплакала. Не тогда, когда служанки обсуждали её судьбу, как старухи на базаре. Не тогда, когда вошла в комнату и увидела эту огромную кровать, где ей предстояло спать рядом с умирающим. И не сейчас, когда сидела на краю, сжимая мокрые волосы в кулаках, а дождь за окном лил и лил, как будто хотел смыть весь этот город с лица земли. Внутри не было слёз. Только холод, который разливался откуда-то из груди, и пустота, в которой медленно, как в смоле, тонули последние остатки надежды. Она думала о том, что мать знала. Отец знал. Бабушка знала. Все знали, и никто не сказал ей ни слова. Они боялись, что она сбежит. И они были правы. Если бы она знала, что её ждёт постель прокажённого, она бы убежала. В лес. В монастырь. В море. Куда угодно, лишь бы не смотреть сейчас на эту кровать, на эти шторы, на этот дождь, который казался единственным живым существом в этой мёртвой комнате. Ветер рванул сильнее, и штора хлестнула по подоконнику, как плеть. Мерари вздрогнула, но не двинулась с места. Она смотрела на балкон, на тёмные каменные плиты, на перила, блестящие от дождя, и думала о том, что где-то там, в этом дворце, живёт он. Король. Её будущий муж. Балдуин Четвёртый. Прокажённый. Она не видела его лица, только тень на балконе, которую заметила краем глаза, когда скинула платок во дворе. Может, ей показалось. Может, ей просто хотелось верить, что кто-то смотрит на неё, что её приезд хоть что-то значит для этих холодных стен. Она провела рукой по простыне – льняное бельё было грубым, не таким мягким, как дома. Всё здесь было чужим. Воздух, запахи, люди. Даже дождь пах иначе – не солью и рыбой, как в Аскалоне, а пылью и древними камнями. Мерари легла на кровать, не укрываясь, и уставилась в потолок, где тени от штор плясали как безумные. Волосы расползлись по подушке мокрыми змеями. Она не закрыла окно. Пусть дует. Пусть льёт. Ей было всё равно. Внутри неё что-то умерло. Не сегодня. Не вчера. А тогда, за тем столом, когда отец сказал: «Ты выходишь замуж за короля». И никто не спросил, хочет ли она. Никто не сказал правду. Она была пешкой, которую передвинули на нужную клетку, и теперь ей оставалось только ждать, когда её съедят. Или когда она научится есть сама. Дождь за окном не стихал. Мерари закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе представить, что она не здесь. Что она дома, в своей комнате, где пахнет лавандой и старым деревом. Но запах был чужим, и слёзы так и не пришли.