Часть 5 – Самый счастливый день

Её разбудили затемно. Мерари не слышала, как вошли служанки – она почти не спала, всё смотрела в потолок, пока тени плясали на каменных сводах, а дождь за окном стих, оставив после себя сырость и тяжёлый запах мокрых камней. Первая служанка, пожилая, с цепкими морщинистыми руками, откинула одеяло и что-то сказала по-французски с акцентом, который Мерари с трудом разобрала спросонья. Потом их стало больше. Они тащили кувшины с горячей водой, полотенца, гребни, иглы, ткани, и всё это мельтешило перед глазами, сливаясь в один пёстрый, шумный ком, от которого голова шла кругом. Её мыли долго – сначала в большой деревянной лохани, куда служанки добавляли отвар из розмарина и лаванды, потом ополаскивали чистой водой, растирали кожу жёсткими полотенцами, пока она не покраснела. Мерари молчала. Она позволяла делать с собой всё, что они хотели, как кукла, которую одевают перед представлением. Волосы расчёсывали, наверное, час. Мокрые, тяжёлые пряди падали на спину, и служанка с длинными, ловкими пальцами перебирала каждую, втирала масло, заплетала, расплетала, снова расчёсывала. Мерари сидела на табурете перед маленьким зеркалом из полированной стали – тусклым, искажающим черты – и смотрела на своё отражение. Бледное лицо, россыпь родинок, пепельные волосы, которые уже начали подсыхать и виться мелкими кудрями. Она не узнавала себя. Или, может быть, узнавала слишком хорошо – ту, кто всегда мечтал о свадьбе, о белом платье, о любви. Та девочка умерла вчера, когда служанки за дверью шептали про проказу. Теперь здесь сидела другая. Тихая. Спокойная. Пустая. Платье дошивали прямо на ней. Мерари стояла на маленькой скамеечке, раскинув руки в стороны, как распятая, а три швеи ползали вокруг, прикалывая булавками ткань, подшивая подол, убирая лишние складки. Ткань была тяжёлой – шёлк, расшитый мелкими серебряными нитями, которые мерцали при каждом движении, как звёзды на ночном небе. Объёмные рукава, пышные и воздушные, спадали до самых пальцев, и рюши на их краях щекотали запястья. Корсетный верх плотно облегал грудь и талию, а глубокий вырез был перехвачен тонкими прозрачными лентами, которые пересекались на груди странным, почти вызывающим узором. Мерари смотрела на себя в зеркало и думала, что это платье слишком красивое для того, что должно произойти. Слишком светлое. Слишком невинное. Ложь, сотканная из шёлка и серебра. Юбка струилась до самого пола, мягкая, блестящая, с длинным шлейфом, который служанки несли следом, когда Мерари делала шаг. Она прошлась по комнате раз, другой, привыкая к тяжести наряда, к тому, как ткань шуршит при каждом движении, как ленты на груди натягиваются при вдохе. Ей казалось, что она не идёт – она плывёт, как корабль по спокойному морю. Или как утопленница по течению. Волосы уложили в мягкие, слегка небрежные локоны, которые обрамляли лицо и спадали на плечи. В них вплели веточки гипсофилы – маленькие белые цветы, похожие на звёзды, и от них пахло горьковато-сладко, почти как от лаванды, но не так. Фата из тонкой полупрозрачной ткани легла поверх волос, закрывая лицо, и Мерари смотрела на мир сквозь эту белую дымку, как сквозь сон. Или как сквозь воду. Она была готова. К полудню всё приготовления закончили. После обеда, когда солнце уже клонилось к западу, а тени в комнате стали длинными и косыми, дверь открылась без стука. Мерари сидела на краю кровати, всё ещё в свадебном платье, и смотрела в окно на серое небо, которое никак не решалось проясниться. Она обернулась на звук и увидела женщину. Высокую, бледную, с рыжеватыми волосами, уложенными в сложную причёску, и острыми глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь и уже оценили, как дешёвую безделушку. Агнес де Куртене. Королева-мать. Её свекровь. «Дитя моё», – сказала Агнес, и её голос был сладким, как мёд, но с горьким привкусом, который Мерари уловила сразу. Женщина подошла ближе, села рядом на кровать, и её платье, тёмно-синее, расшитое золотом, зашуршало по льняной простыне. Она взяла Мерари за руку – сухой, горячей ладонью, и сжала её так, будто проверяла на прочность. «Как ты прекрасна. Просто сияешь». Мерари молчала. Она смотрела на эту женщину, на её идеально ровный пробор, на её тонкие губы, которые улыбались, но глаза оставались холодными, как лёд, и внутри неё поднималась тошнота. Не от страха – от отвращения. «Ты, должно быть, волнуешься, – продолжала Агнес, поглаживая её руку. – Это нормально. Любая девушка волнуется перед свадьбой. Но ты не переживай. Тебе очень повезло. Мой сын – хороший человек. Добрый. Щедрый. Он будет заботиться о тебе». Мерари кивнула, и её лицо осталось спокойным, как каменная маска. Она знала, что должна что-то ответить. Что-то вежливое, пустое, ничего не значащее. «Я благодарна за честь, ваше величество», – сказала она, и её голос прозвучал ровно, как струна, которую тронули один раз и забыли. Агнес улыбнулась шире, и эта улыбка была похожа на трещину на старой фреске – красивая издалека, но жуткая вблизи. «Это твой самый счастливый день, – сказала королева-мать, и её пальцы сжали руку Мерари чуть сильнее. – Самый счастливый день в твоей жизни. Запомни его. Ты станешь королевой. Ты будешь править рядом с моим сыном. И, возможно, Бог даст вам детей». Она сделала паузу, и в этой паузе Мерари услышала всё – ложь, притворство, надежду, которая была похожа на издевательство. Агнес знала. Она всё знала. И продолжала говорить о детях, о счастье, о том, какая прекрасная жизнь ждёт эту глупую девушку из Аскалона, которая ничего не понимает. Мерари слушала. Кивала. Отвечала короткими, сухими фразами, которые ни к чему не обязывали. Она смотрела на Агнес и видела не свекровь, не королеву-мать, а женщину, которая торговала жизнью сына и жизнью невестки, как мясник торгует требухой на рынке. И когда слова Агнес наконец иссякли, когда она замолчала, всё ещё сжимая руку Мерари, девушка подняла на неё свои серые глаза и спросила. Без злобы, без крика, без истерики. Просто – спросила, потому что больше не могла терзать себя изнутри. «Когда вы собирались сказать мне, что он болен проказой?» Тишина ударила, как пощёчина. Агнес замерла. Её лицо, ещё секунду назад улыбающееся, превратилось в маску – белую, неподвижную, с глазами, которые стали похожи на две льдинки. Она отпустила руку Мерари и медленно выпрямилась, будто её ударили током. «Кто тебе сказал?» – спросила она, и её голос потерял сладость, став жёстким, колючим, как терновник. Мерари смотрела на неё и не отводила взгляда. «А какая разница?, – сказала она просто. – Но факт остаётся, фактом. Я узнала.» Агнес молчала долго. Так долго, что Мерари услышала, как за окном снова начинается дождь – редкие, тяжёлые капли, которые стучали по каменным плитам двора, как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. Наконец королева-мать встала, поправила своё платье, и её лицо стало непроницаемым, как стена крепости. «Это не имеет значения, – сказала она. – Ты выйдешь за него замуж. Ты будешь его женой. А остальное – не твоя забота». Она повернулась к двери и уже взялась за ручку, когда Мерари сказала ей в спину: «Я не просила правды. Я спросила, когда вы собирались её сказать». Агнес не обернулась. Дверь закрылась за ней с глухим стуком, и Мерари осталась одна. Она сидела на краю кровати, в своём роскошном белом платье, с цветами в волосах и фатой на плечах, и смотрела в пустоту. Внутри не было ничего – ни злости, ни облегчения, ни даже той холодной пустоты, которая поселилась там вчера. Она сказала это. Она спросила. И теперь, может быть, сможет жить дальше. Или хотя бы не сойти с ума до того, как её положат в постель к прокажённому. Дождь за окном усилился. Мерари закрыла глаза и стала ждать.