Часть 6 – Рука в руке

Храм Гроба Господня встречал их полумраком и запахом ладана, густым, почти осязаемым, который смешивался с дыханием сотен свечей. Узкие окна под сводами пропускали скупой свет, и он падал на каменные плиты пола косыми, дрожащими полосами, в которых плавали пылинки, как мелкие духи умерших королей. Мерари стояла у входа, вцепившись в руку отца так сильно, что костяшки её пальцев побелели под тонкой тканью перчатки. Гильом де Аскалон был рядом – высокий, седой, с лицом, которое ничего не выражало, кроме той тяжелой, каменной покорности, с которой он вёл дочь к алтарю. Он не смотрел на неё. Она не смотрела на него. Они оба знали, что этот путь — – не дорога к счастью, а тропа, вымощенная чужими амбициями, и обратно с неё не свернуть. Внутри, у алтаря, её ждали. Мерари видела их сквозь тонкую ткань фаты – размытые силуэты, темные одежды, блеск золота на окладах икон. Патриарх в белом облачении с высоким посохом, священники с кадилами, придворные, расступившиеся в стороны, чтобы пропустить королевскую невесту. И он. Балдуин. Она узнала его не по лицу – она ещё не видела его лица, – а по осанке, по тому, как он стоял прямо и неподвижно, как человек, привыкший к тому, что на него смотрят. Он был одет в длинный белый плащ с вышитым крестом на груди – серебряные нити мерцали в свете свечей, и на плечах лежала корона, ещё не надетое, но уже неотъемлемое бремя. Мерари не знала, чего ожидала – может быть, увидеть болезнь, печать смерти на его коже, но его лицо было чистым. Бледным, с резкими чертами, с темной щетиной, которая только начинала пробиваться на подбородке, но чистым. Никаких язв. Никаких повязок. Только глаза – глубокие, внимательные, которые смотрели на неё так, будто видели сквозь фату, сквозь платье, сквозь страх, который она так тщательно прятала. Отец сделал последний шаг и остановился. Его рука дрогнула – Мерари почувствовала эту дрожь, хотя он старался держаться прямо. Она подняла голову и посмотрела на него. В его глазах, впервые за все эти недели, она увидела что-то, похожее на извинение. Но он не сказал ни слова. Он взял её правую руку, ту, что была зажата в его локте, и медленно, почти торжественно, передал её в руку короля. Балдуин протянул левую. Мерари заметила это сразу – он взял её левой рукой, а правая, спрятанная в складках плаща, не двинулась ей навстречу. Она не поняла, что это значило, но запомнила. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони – сухие, горячие, и она почувствовала, как они чуть заметно дрожат. Не от слабости. От напряжения. От того, что этот жест был для него важнее любого слова. Патриарх начал читать молитвы на латыни – медленно, тягуче, и слова его растекались под высокими сводами, как расплавленный воск. Мерари не слушала. Она смотрела на него, на своего будущего мужа, и пыталась разглядеть в этом лице что-то, что подсказало бы ей, чего ждать. Он не улыбался. Он смотрел на неё серьёзно, почти сурово, и в этом взгляде не было ни радости, ни враждебности – только тихая, спокойная решимость, которая одновременно пугала и успокаивала. Она вдруг поняла, что он тоже боится. Не проказы. Не смерти. А того, что она отвернётся. Что её рука задрожит в его руке, что она сделает шаг назад, что она посмотрит на него с отвращением. Она не сделала. Она сжала его пальцы в ответ, и этот ответный жест был таким коротким, таким неуловимым, что никто из стоящих рядом не заметил. Но он заметил. Его левая рука сжалась крепче, и Мерари почувствовала, как дрожь в его пальцах стихает. Клятвы. Короткие, сухие, без той поэзии, которую она представляла в детстве. Она говорила слова, которые ей подсказывал патриарх, и её голос звучал ровно, без запинки, хотя внутри всё сжималось в тугой узел. Он отвечал – спокойно, уверенно, и в его голосе не было сомнений. Только когда патриарх спросил, принимает ли он её как законную жену, Балдуин на мгновение замолчал. Всего на мгновение. А потом сказал: «Принимаю». И в этом «принимаю» было столько всего, что Мерари не смогла разобрать – принятие ли, обречённость или тихая, отчаянная благодарность. Потом была коронация. Патриарх взял золотую корону, украшенную сапфирами и жемчугом, и возложил её на голову Балдуина. Король стоял неподвижно, и его левая рука, всё ещё сжимавшая руку Мерари, чуть заметно дрогнула – тяжесть короны, должно быть, напомнила о другой тяжести, которую он носил каждый день. Потом настала её очередь. Мерари опустилась на колени, чувствуя, как каменные плиты холодит ноги через тонкую ткань платья. Патриарх взял меньшую корону – серебряную, с мелкими камнями, изящную и хрупкую, как птичья клетка и возложил её на её голову. Веточки гипсофилы хрустнули под тяжестью металла, и Мерари почувствовала, как корона сжимает виски. Она поднялась. Балдуин всё ещё держал её за руку. Они повернулись к залу. Внизу, у подножия алтаря, стояла толпа – придворные в расшитых камзолах, дамы в тяжелых бархатных платьях, рыцари в блестящих доспехах, священники в чёрных рясах. Мерари видела их всех, но не различала лиц – только блеск глаз, только шевеление губ, только шёпот, который волной прокатился по залу, когда они увидели новую королеву. Кто-то улыбался, кто-то хмурился, кто-то смотрел с любопытством, как смотрят на диковинного зверя в клетке. Мерари не опустила взгляд. Она смотрела прямо перед собой, и её лицо было спокойным, как вода в колодце. Первым подошёл Раймунд III, граф Триполи. Он опустился на одно колено, склонил голову и произнес слова присяги – сухие, официальные, без той теплоты, которая иногда проскальзывала в его разговорах с королём. Мерари слушала и кивала. Потом были другие – мать короля, Агнес де Куртене, с ледяной улыбкой и цепкими глазами; сестра Сибилла, бледная, с округлившимся животом, которая смотрела на неё с жалостью; дядя Жослен, суетливый и жадный; Рено де Шатильон, огромный, с рыжей бородой, который ухмылялся так, будто уже подсчитывал, какую выгоду принесёт ему новая родственница. Мерари смотрела на каждого и запоминала – не имена, не титулы, а лица, интонации, взгляды. Она знала, что эти люди – не друзья. Что они будут смотреть на неё, ждать её ошибок, шептаться за её спиной. Но сейчас они кланялись. Сейчас они клялись в верности. И это было всё, что ей нужно. Балдуин стоял рядом, и его левая рука всё ещё сжимала её ладонь. А она смотрела на толпу и улыбалась – той холодной, вежливой улыбкой, которую разучила за последние дни, когда поняла, что плакать бесполезно. Внутри неё ничего не было – ни страха, ни радости, ни даже той пустоты, которая поселилась там вчера. Только спокойствие. Она королева. Сейчас, с этого момента. Когда последний вассал произнёс слова присяги, и толпа в зале разразилась криками «Да здравствует король и королева!», Балдуин наконец повернулся к ней. Он смотрел на неё долго, так долго, что Мерари почувствовала, как её щеки начинают гореть под этим взглядом. Он не улыбался. Но в его глазах было что-то, что она не могла прочитать – надежда, сомнение, страх, благодарность. Он наклонился ближе, и его голос, тихий, почти шёпот, коснулся её уха: «Прости меня». Два слова. Только два. Мерари не знала, за что он просит прощения. За болезнь? За ложь? За то, что её судьба теперь навсегда связана с его судьбой? Она не спросила. Она только моргнула в ответ Дождь за окнами храма стих, и первые лучи солнца пробились сквозь облака, упав на каменные плиты пола, на их сплетённые руки, на корону, которая теперь навсегда стала её бременем.