Часть 7 – После клятвы

Пир гремел на весь Иерусалим. В большом зале дворца, где факелы чадили и плавили воздух, столы ломились от яств – жареные кабаны с яблоками в зубах, лебеди в собственных перьях, миски с гранатами и финиками, кувшины с вином, которые слуги разносили, не переставая. Музыканты играли на лютнях и флейтах, кто-то плясал между столов, кто-то уже спал лицом в тарелку, кто-то громко спорил о политике, размахивая жирными куриными ножками. Весь Иерусалим праздновал свадьбу короля. Весь Иерусалим пил за здоровье новой королевы, которую большинство из них видело сегодня впервые. Мерари сидела во главе стола, рядом с Балдуином, и смотрела на этот балаган глазами, в которых не было ни капли веселья. Она улыбалась, когда кто-то поднимал тост. Кивала, когда кто-то что-то кричал. Отпивала из кубка, делая вид, что пьёт, но вино почти не касалось её губ. Внутри неё всё застыло. Он говорил. Балдуин говорил с соседями по столу, с рыцарями, с епископами, с матерью, которая сидела напротив и стреляла в него глазами, полными невысказанных приказов. Он говорил спокойно, уверенно, иногда усмехался чьим-то шуткам, иногда хмурился, когда речь заходила о делах. Его правая рука лежала на столе, прикрытая краем плаща, и он не двигал ею. Левая поднимала кубок, указывала на карту, жестикулировала, когда он спорил. Мерари смотрела на эту левую руку и вспоминала, как она сжимала её ладонь в храме. Горячая, сухая, чуть дрожащая. Она не знала, что делать с этим воспоминанием. Она не знала, что делать с ним вообще. Когда пир достиг своего пика, когда самые пьяные гости уже начинали засыпать прямо за столом, а самые стойкие продолжали горланить песни, к Мерари подошла пожилая служанка и что-то шепнула ей на ухо. Королева встала. Никто не удивился – все знали, что это значит. Первая брачная ночь. Её увели из зала под одобрительные возгласы и пьяные улыбки. Кто-то крикнул: «Пусть Бог даст вам сына, ваше величество!» Мерари не обернулась. Он не собирался идти. Балдуин остался сидеть, хотя пир уже начинал затихать, хотя гости расходились, хотя мать сверлила его взглядом уже целый час. Он пил вино, медленно, глоток за глотком, и смотрел на огонь в камине, который догорал и рассыпался красными углями. Он не хотел к ней. Вернее, хотел. Но знал, что не должен. Что будет только хуже. Что каждое прикосновение – это цепь, которую он на неё накинет. Что если он войдёт в эту комнату, то уже не сможет сделать вид, что она для него чужая. А он обещал себе, что она будет чужой. Он обещал себе, что не привяжется. Что не даст ей привязаться. Что они просто отбудут этот фарс, а потом он умрёт, и она будет свободна. Но когда зал почти опустел, и только слуги убирали со столов, мать подошла к нему. Агнес де Куртене была трезва – она не пила сегодня, потому что не позволяла себе слабостей прилюдно. Её лицо было белым от злости. «Ты пойдёшь к ней», – сказала она, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. Балдуин поднял на неё глаза. Усталые, красные от дыма и вина. «Нет», – сказал он, и это «нет» было тихим, но твёрдым. Агнес наклонилась ближе, её пальцы вцепились в его плечо, и он почувствовал, как они дрожат – не от страха, от ярости. «Ты пойдёшь, – прошипела она, – потому что если ты не пойдёшь, завтра все будут знать, что брак не консуммирован. Завтра все будут шептаться, что ты не можешь. Что ты не мужчина. Что проказа съела тебя ещё до того, как ты успел стать королём». Балдуин вырвал плечо из её рук и встал. Он был выше матери, и сейчас, в этом пустом зале, среди опрокинутых кубков и засохших объедков, он выглядел старше своих шестнадцати лет. «Я не могу дать ей детей, – сказал он, и его голос сорвался на шёпот, который был громче любого крика. – Ты знаешь. Я знаю. Она скоро узнает. Какой смысл?» «Смысл в том, что ты король, – Агнес не отступала. Её глаза горели, как те угли в камине. – А короли не спрашивают, есть ли смысл. Короли делают то, что должны. Иди. Ложись с ней. Или хотя бы сделай вид, что ложишься. Чтобы утром служанки увидели кровь на простынях и разнесли по городу: брак состоялся. Всё. Остальное неважно». Балдуин смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что заставило Агнес сделать шаг назад. «Ты торгуешь мной, как лошадью, – сказал он. – Торговала мной, когда мне было тринадцать. Торгуешь теперь. И ею торгуешь. И когда я умру, ты будешь торговать моим племянником, твоим внуком». Он развернулся и пошёл к выходу, не дожидаясь ответа. Мать осталась стоять посреди пустого зала, и её лицо было неподвижным, как маска. Покои королевы находились в восточном крыле. Балдуин шёл по коридору медленно, и каждый шаг давался ему тяжелее, чем подъём на стену осаждённого города. Он злился. На мать. На себя. На неё – за то, что она существует, что она здесь, что она не сбежала, когда могла. Или, может быть, наоборот – за то, что она не сбежала, потому что это сделало бы всё проще. Он толкнул дверь и вошёл. В комнате было темно – горели только две свечи на столике у окна, и их огоньки дрожали на сквозняке. Его покои. Нет, их покои. Он не знал, как это называть. На кровати никого не было. Шторы колыхались от ветра, и где-то за стеной слышались голоса – служанки, наверное, уносили остатки ужина. Балдуин скинул плащ, и тот упал на пол тяжёлой белой тряпкой. Он снял корону, поставил её на столик, провёл левой рукой по волосам, которые слиплись от пота и ладана. Ему хотелось лечь. Закрыть глаза. Заснуть и проснуться завтра, когда всё уже будет кончено. Но он не лёг. Он подошёл к кровати, сел на скамью у её изголовья – низкую, деревянную, обитую выцветшим бархатом – и повернулся спиной к выходу. Он сидел и смотрел на стену. На каменные плиты, на тени, которые плясали, как призраки. Он думал. О том, что делать. Лечь? Сделать вид, что он спит, и надеяться, что она не тронет его? Или сказать ей всё? Объяснить, что брак этот – пустая формальность, что детей не будет, что он умрёт, а она останется королевой-вдовой, и это, возможно, лучшее, что может с ней случиться? Он не знал. Он никогда не был с женщинами. Он никогда не хотел быть с женщинами, потому что знал, что это кончится плохо. А теперь эта девушка, с пепельными волосами и россыпью родинок, была его женой, и он не имел понятия, как с ней разговаривать. Не как король с подданной. Как муж с женой. Он не заметил, как она вошла. Мерари была тихой – её шаги тонули в шорохе штор и далёких голосах за стеной. Она скинула где-то по пути тяжёлое свадебное платье – теперь на ней была простая льняная рубашка, длинная, до пят, с широкими рукавами, и её пепельные волосы, распущенные, слегка влажные, падали на плечи и спину тяжёлыми прядями. Она смотрела на него – на его спину. Он не обернулся. Она подошла ближе. Сделала шаг. Ещё один. Села рядом с ним на скамью – тихо, осторожно, как садятся рядом с раненым зверем, чтобы не спугнуть. Балдуин вздрогнул, когда почувствовал её близость, но не посмотрел на неё. Он смотрел прямо перед собой, на стену, на тени. А потом она взяла его правую руку. Осторожно, обеими руками. Обхватила его онемевшие пальцы, погладила их большими пальцами, и Балдуин почувствовал это – не прикосновение, нет, правая рука уже почти ничего не чувствовала, но он почувствовал тепло. Тепло, которое шло от её ладоней, от её кожи, от её дыхания. Она положила его руку себе на колени и продолжала гладить, медленно, ритмично, как будто пыталась согреть то, что уже не могло согреться. А потом она прижалась головой к его плечу. Её волосы пахли лавандой и дымом. Балдуин замер. Он не знал, что это значит. Он не знал, зачем она это делает. Он не знал, что ему делать. Но он не отодвинулся. Он не убрал руку. Он сидел, глядя в стену, чувствуя тепло её тела через ткань рубашки, и внутри него что-то сжималось – то ли от страха, то ли от надежды, то ли от того, что он давно похоронил, а она, сама того не зная, выкопала из могилы. Свечи догорали. Тени плясали на стенах. А они сидели на скамье, две чужих человека, которые только что поклялись друг другу в верности перед лицом Бога, и не знали, что делать дальше. Он попытался вытащить руку. Дёрнул левой, той, что была свободна, чтобы освободить правую из её пальцев, но Мерари не отпустила. Наоборот – обхватила его предплечье крепче, сжала так, будто боялась, что он исчезнет, растворится в этом дрожащем свете свечей. Её пальцы скользнули выше, к внутренней стороне руки, где кожа была тоньше, и начали гладить – медленно, круговыми движениями, как будто она пыталась успокоить не его, а себя. Балдуин замер. Он чувствовал это – тепло. Тепло, которое шло от её ладоней, от её кожи, от её дыхания. И это тепло было страшнее любого холода. «Не надо», – сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти умоляюще. Он не знал, о чём просит. Чтобы она отпустила? Чтобы перестала? Чтобы ушла? Он сам не понимал. Мерари подняла голову от его плеча и посмотрела на него. Её серые глаза, спокойные, почти прозрачные в полумраке, встретились с его. «Не надо», – повторила она, и это «не надо» было о другом. Не о прикосновениях. О лжи. О стене, которую он пытался между ними построить. Она не отпустила. Она обняла его – неловко, неумело, как будто делала это впервые в жизни, но крепко, так крепко, что Балдуин почувствовал, как её пальцы впиваются в ткань его рубашки. Она прижалась щекой к его плечу, и её волосы, пахнущие лавандой и дымом, рассыпались по его плечу. Он сидел, не двигаясь, и смотрел на стену. На каменные плиты, на тени, которые плясали, как призраки. Внутри него что-то сжималось — то ли от страха, то ли от надежды, то ли от того, что он давно похоронил, а она, сама того не зная, выкопала из могилы. «Зачем ты это делаешь?» – спросил он, и голос его был тихим, хриплым, как будто он не говорил, а выплёвывал слова сквозь зубы. Мерари не ответила сразу. Она помолчала, и в этой тишине Балдуин услышал, как за окном снова начинается дождь – редкие, тяжёлые капли, которые стучали по каменным плитам балкона. «Если ты не будешь меня избегать, – сказала она, – я объясню. Но сначала ты должен поклясться». Она отстранилась чуть-чуть, чтобы видеть его лицо, и её глаза, спокойные и твёрдые, смотрели прямо в его. «Поклясться, что ты не будешь мне врать. Никогда. Ни о чём. Даже если правда будет горькой. Даже если она будет страшной. Даже если она убьёт меня». Балдуин смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего он сам не мог прочитать – удивление, страх, надежда, недоверие. «Ты не понимаешь, о чём просишь», – сказал он. «Понимаю», – ответила она, и её голос не дрогнул. Дождь за окном усилился. Свечи почти догорели, и тени на стенах стали длинными и косыми. Балдуин смотрел на эту девушку – свою жену, и вдруг понял, что она сильнее, чем он думал. Сильнее, чем он сам. Он не знал, зачем ей эта клятва. Он не знал, что она задумала. Он знал только, что если он сейчас откажется, она встанет и уйдёт, и между ними навсегда останется стена, которую никто не сможет разрушить. Даже смерть. «Клянусь», – сказал он, и это слово далось ему тяжелее, чем любая корона, – «Я клянусь тебе, Мерари.»