Часть 8 – Хотела любви

Он поклялся. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, брошенный в воду. Мерари молчала. Её пальцы всё ещё гладили его правую руку, медленно, рассеянно, как будто она делала это неосознанно, как будто её руки жили своей собственной жизнью, пока голос собирался с мыслями. Балдуин сидел неподвижно, глядя на стену, на догорающие свечи, на тени, которые становились всё длиннее и причудливее. Он ждал. Он не знал, чего ждёт – удара, облегчения, нового вопроса, от которого у него сожмётся горло. Он просто ждал. «Я знаю про болезнь», – сказала она наконец, и её голос был тихим, спокойным, без той истерики, которую он ожидал. Балдуин вздрогнул. Левая рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, и он почувствовал, как ногти впиваются в ладонь. «Слышала. В первый же вечер. Служанки за дверью шептались. Думали, я не услышу». Она говорила ровно, будто пересказывала чужую историю, не свою. Её пальцы скользнули выше, к локтю, и она начала поглаживать внутреннюю сторону его предплечья, где кожа была тоньше и чувствительнее. Балдуин не понимал, зачем она это делала – может, пыталась успокоить себя, может, проверяла, чувствует ли он ещё что-то. «Ты не спрашиваешь, почему я не сбежала», – сказала она, и это был не вопрос. Она знала, что он не спросит. Он слишком хорошо понимал, что такое долг. «Мои родители женились по любви, – продолжила Мерари, и в её голосе впервые проскользнуло что-то живое, что-то тёплое, что сразу же погасло. – Отец увидел мать на рынке в Аскалоне. Говорят, он три дня ходил как потерянный, а потом пришёл к её отцу и сказал: «Я женюсь на вашей дочери. Хотите вы этого или нет». Она улыбнулась – Балдуин не видел этой улыбки, но услышал её в голосе. Её пальцы на мгновение замерли, а потом снова задвигались, медленно, успокаивающе. «Они до сих пор смотрят друг на друга так, будто встретились вчера. Я выросла с этой историей. Я думала, что у меня будет так же». Она замолчала. В комнате слышен был только дождь за окном и потрескивание догорающих свечей. Балдуин сидел, не шевелясь, и слушал. Он не знал, что сказать. Он не знал, хочет ли она, чтобы он что-то сказал. Её голос был спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась такая глубина, такая старая, застарелая боль, что у него заныло под рёбрами. «Я ждала, – продолжала она. – Думала, что когда-нибудь кто-то посмотрит на меня так, как отец смотрит на мать. Что я выйду замуж по любви, что у меня будут дети, что я буду счастлива. Глупая, правда?» Её пальцы сжали его руку чуть сильнее. «А потом пришёл гонец из Иерусалима. И мать плакала. И отец молчал. И бабушка перечисляла выгоды. И никто, никто не сказал мне: «Мерари, ты не обязана. Ты можешь отказаться». Никто не спросил: «Хочешь ли ты этого?» Голос её дрогнул, но она не заплакала. Она просто продолжала гладить его руку, и этот жест, такой нежный и такой неуместный в этой комнате, где они оба были чужими друг другу, казался Балдуину самым страшным из всего, что с ним случилось за последние годы. Страшнее, чем диагноз. Страшнее, чем битва. Страшнее, чем разговор с матерью. «Почему мне никто не сказал? – спросила она, и в этом вопросе не было обиды, только тихое, усталое недоумение. – Почему они думали, что я сбегу? Почему они решили, что я не смогу принять правду? Разве я не заслужила хотя бы этого – знать, что меня ждёт?» Балдуин почувствовал, как её голова тяжелеет на его плече, как её дыхание становится глубже и ровнее. Она говорила всё тише, слова её путались, и он понимал, что она засыпает. Прямо здесь. Прямо сейчас. На его плече. С его рукой в своих руках. «Я хотела любви, – прошептала она, и это было уже не ему, а себе, той девочке, которая умерла вчера, когда служанки шептались за дверью. – Просто любви. Почему я не могу...» Она не закончила. Её пальцы разжались, голова скользнула ниже, и она заснула, прислонившись к его плечу, с волосами, разметавшимися по его груди, с губами, которые чуть заметно шевелились, будто она продолжала говорить во сне. Балдуин сидел, не двигаясь. Его правая рука, онемевшая, лежала в её руках, и он чувствовал – нет, не чувствовал, а знал – что она всё ещё сжимает его пальцы, даже во сне. Он смотрел на стену, на догоревшие свечи, на тени, которые уже не плясали, а застыли, как изваяния. Дождь за окном стихал. Где-то далеко, в другой части дворца, прокричал петух – первый, ещё неуверенный, ещё не знающий, что ночь кончилась. Балдуин осторожно, чтобы не разбудить её, повернул голову и посмотрел на неё. На её лицо, спокойное во сне, на родинки, рассыпанные по бледной коже, на губы, которые чуть заметно улыбались – может быть, во сне она была там, где её любили. Он не знал, что делать. Он не знал, что будет завтра. Он знал только, что его правая рука сейчас чувствовала тепло. Или ему казалось. Или ему хотелось верить, что это правда. Он не убрал руку. Он не сдвинулся с места. Он сидел на скамье, пока свечи не догорели совсем, пока первые серые лучи рассвета не пробились сквозь щели в шторах, пока его собственная голова не начала клониться вниз, усталая, тяжелая, наконец-то сдаваясь. И заснул он сидя, с женой на плече, с мёртвой рукой в её живых пальцах, с короной, которая стояла на столике и тускло блестела в утреннем свете, как будто ничего не случилось. Как будто всё только начиналось.