Часть 9 – Тот, кто носит броню

Она спала. Балдуин сидел ещё несколько минут, чувствуя, как тяжелеет его собственная голова, как веки слипаются, как тело требует отдыха. Но он не мог заснуть здесь. Не мог позволить себе уснуть и проснуться рядом с ней, не понимая, что это значит, не зная, как смотреть ей в глаза после того, что она сказала. Он осторожно, очень осторожно, высвободил правую руку из её пальцев. Она не проснулась – только вздохнула во сне и прижалась щекой к его плечу крепче, ища тепло. Балдуин замер на мгновение, глядя на её лицо, спокойное, почти детское в этом полумраке, на родинки, рассыпанные по бледной коже, на губы, которые чуть заметно шевелились, будто она продолжала говорить во сне. Он знал, что не сможет поднять её. Левая рука сильная, но одной рукой не удержать спящее тело, не переложить на кровать, не распрямить так, чтобы ей было удобно. Правая висела плетью, бесполезная. Поэтому он действовал медленно, осторожно, как учили когда-то обращаться с ранеными в полевом лагере. Он привстал, придерживая её голову левой рукой, и начал отклоняться назад, увлекая её за собой. Она скользнула с его плеча, и он почувствовал, как её тело тяжелеет, как волосы рассыпаются, как она что-то бормочет во сне – неразборчиво, жалобно. Он продолжал двигаться, пока его собственная спина не коснулась прохладного льняного покрывала. Тогда он осторожно, очень осторожно, высвободился из-под неё, перекатился на бок, придерживая её голову, чтобы она не ударилась. Её голова коснулась кровати, и она вздохнула глубже, но не проснулась. Балдуин сел на край кровати и посмотрел на то, что получилось. Она лежала на спине, но её ноги всё ещё свисали с кровати – колени согнуты, ступни касаются пола. Бёдра и поясница на краю, спина и голова на кровати. Неудобно. Он встал, подошёл к её ногам, присел на корточки – левая рука держалась за край кровати, чтобы не потерять равновесие, потому что правая не могла помочь. Он поднял её ноги одну за другой и положил их на кровать. Потом выпрямился, перевёл дыхание. Это простое действие заняло у него минуту, и он чувствовал себя так, будто только что отбил атаку. Он наклонился, подтянул край покрывала, укрыл её до плеч. Её лицо было спокойным. Во сне она была еще прекрасней. Балдуин выпрямился, посмотрел на неё ещё раз и вышел. Дверь закрылась за ним без звука. Коридор был пуст. Факелы догорали в железных кольцах на стенах, и их свет, красный и неровный, плясал на каменных плитах, создавая причудливые тени, похожие на скрюченные пальцы. Балдуин шёл медленно, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Он не знал, куда идти – в свои покои, в зал совета, к чёрту на рога. Он просто шёл, потому что не мог стоять на месте. Потому что если бы он остановился, мысли настигли бы его. А мысли были хуже любой проказы. Она хотела любви. Она выросла на сказке о родителях, которые смотрели друг на друга так, будто встретились вчера. А получила его – прокажённого короля, который не может дать ей детей, который умрёт раньше, чем она научится называть его по имени. И при этом она не сбежала. Не закатила истерику. Не прокляла его. Она просто пришла, села рядом, взяла его за руку и сказала: «Клянись, что не будешь врать». Глупая. Смелая. Его жена. Жена. Он свернул в боковую галерею, где окна выходили на внутренний двор. Здесь было прохладно – сквозняк тянул снаружи, и редкие капли дождя, оставшиеся после ночной грозы, падали на каменный пол, оставляя тёмные, мокрые пятна. Балдуин остановился у окна и посмотрел вниз. Внизу, у конюшен, горели два факела, и при их свете он увидел фигуру в лёгкой броне – кто-то из ночной стражи обходил периметр. Шлем блеснул, копьё стукнуло о камень, и фигура скрылась за углом. Балдуин вдруг подумал о том, что сам он уже год не носил шлема. Не потому, что не хотел – потому что правая рука не могла удержать его, а левой было неудобно. Он всё ещё надевал лёгкую броню на тренировки, всё ещё выезжал к войскам, всё ещё диктовал приказы и строил планы. Но шлем – этот символ готовности к битве – он оставил. Потому что признавать себя больным легче, когда не видишь своего отражения в полированном металле. Из глубины коридора донеслись шаги – тяжёлые, уверенные, принадлежащие человеку, который не привык красться. Балдуин обернулся и узнал силуэт, даже не разглядев лица. Раймунд III, граф Триполи, шёл к нему, и его плащ, накинутый поверх ночной рубашки, развевался за спиной, как знамя. «Я думал, вы в брачных покоях», – сказал Раймунд, и в его голосе не было насмешки – только усталое, почти отеческое беспокойство. Балдуин усмехнулся – горько, безрадостно. «А я думал, вы спите». Граф подошёл ближе, встал рядом у окна, и его взгляд упал вниз, на пустой двор, на мокрые камни, на догорающие факелы. «Ваша мать говорила со мной, – сказал он после паузы. – Она считает, что вы должны были остаться». Балдуин почувствовал, как в груди закипает злость – глухая, тяжёлая, как расплавленный свинец. «Моя мать считает, что я должен делать то, что выгодно ей. Это не одно и то же». Раймунд молчал. Его профиль, резкий, с ранней сединой в волосах, был освещён неровным светом факелов. «Она спит?» — спросил он наконец. Балдуин кивнул. «Да. Я уложил её». Граф повернулся к нему, и в его глазах, обычно холодных и расчётливых, мелькнуло что-то, похожее на уважение. «Она смелая девушка. Ваша мать её не достойна». Балдуин не ответил. Он смотрел в окно, на серое небо, которое начинало светлеть на востоке, и думал о том, что где-то там, за горами, Саладин собирает войска. Что скоро начнётся новая кампания. Что его ждут битвы, советы, дипломатия, предательства и верность. И среди всего этого – она. Девушка с пепельными волосами, которая хотела любви, а получила его. «Саладин движется к переправам, – сказал Балдуин, меняя тему, потому что не мог больше говорить о ней. – Наши лазутчики донесли, что он стягивает силы к Иордану. Если он возьмёт Бельвуар, то выйдет к Галилейскому морю». Раймунд кивнул, и его лицо стало жёстким, как старая кожа седла. «Я знаю. Мы обсудим это на совете завтра утром. Но сейчас, ваше величество, вам нужно отдохнуть. Вы не поможете королевству, если свалитесь с ног раньше, чем враг». Балдуин хотел возразить, хотел сказать, что он не устал, что он может ещё стоять, может ещё думать, может ещё воевать. Но вместо этого он просто кивнул и повернулся к выходу из галереи. Раймунд остался у окна, провожая его взглядом, и когда Балдуин скрылся за поворотом, граф тихо сказал в пустоту: «Бог дал нам странного короля. Но, кажется, он дал нам и надежду». Балдуин не слышал этих слов. Он шёл по коридору, и его правая рука, онемевшая, почти мёртвая, висела вдоль тела. В голове пульсировала одна мысль, простая и страшная: он не сможет её защитить. От матери. От двора. От Саладина. От самого себя. Но он попытается. Потому что она заслужила хотя бы это. Потому что она хотела любви. А он – он хотел быть человеком. Хотя бы на время. Хотя бы пока не начал гнить. Он вошёл в свои покои, скинул рубашку, лёг на холодные простыни и закрыл глаза. В голове всё ещё звучал её голос: «Я хотела любви. Просто любви». Он не знал, что это значит. Он не знал, сможет ли он ей это дать. Он знал только, что завтра будет новый день. И что он должен встать. Потому что он король. Потому что она его жена. Потому что война не ждёт. Дождь за окном кончился. Балдуин заснул, и ему снилась битва – пыль, мечи, крики. И в этой битве он был здоров. И она была рядом. И он мог взять её за правую руку.