Часть 10 – Копьё и проказа

Спор за наследство тянулся уже три недели. Два брата, Ги и Робер де Милли, делили замок на севере, недалеко от Тивериады, и делили так яростно, что уже успели сжечь две деревни и перерезать полсотни крестьян, которые не успели убежать. Старый лорд, их отец, умер в лихорадке, не оставив завещания, и теперь каждый из братьев считал себя законным наследником. Балдуин слушал доклад Раймунда, сидя в своём кабинете, и его левая рука, лежавшая на столе, медленно сжималась в кулак. Внутренняя война в то время, когда Саладин стоял у ворот, была безумием. Но безумие было заразно. Он встал. «Я поеду сам», – сказал он, и Раймунд не стал спорить. Он поехал с небольшим отрядом – пятьдесят рыцарей, сотня пехотинцев, достаточно, чтобы внушить уважение, но не достаточно, чтобы спровоцировать открытое сражение. Дорога на север заняла два дня. Небо было серым, низким, и редкий дождь кропил их плащи, делая броню скользкой и холодной. Балдуин ехал впереди, и его правая рука, спрятанная под плащом, безвольно лежала на луке седла. Он почти не чувствовал поводьев – левая правила лошадью, правая просто была там, как бесполезный груз. Он думал о ней. О Мерари. О том, что оставил её в Иерусалиме, в этом змеином гнезде, где мать будет плести интриги, а сестра – смотреть на неё с жалостью. Он не попрощался. Уехал рано утром, когда она ещё спала. Ему показалось, что так будет легче. Замок де Милли стоял на холме, окружённый сухим рвом и деревянным частоколом. Братья встретили короля по разные стороны ворот – Ги, старший, толстый, краснолицый, с кулаками, которые помнили только кубки и женские юбки; Робер, младший, худой, злой, с глазами, которые смотрели так, будто всё вокруг принадлежало ему по праву. Балдуин слез с коня, и его левая рука потянулась к поясу, где висел меч. Он не вынул его. Он просто положил ладонь на рукоять, и этого жеста оказалось достаточно. Ги опустил глаза первым. Робер – вторым. «Вы оба сядете за стол переговоров, – сказал Балдуин, и его голос был спокоен, как поверхность мёртвого моря в безветренный день. – И вы не встанете, пока я не решу, кому достанется замок. Или пока не решу, что замок достанется моей короне». Братья молчали. За их спинами воины Балдуина выстроились полукругом, и копья их блестели в сером свете. Переговоры длились до вечера. Балдуин сидел во главе стола в большом зале. Ги и Робер сидели напротив, и каждый из них пил вино, ел жареное мясо и клялся в верности королю, одновременно бросая друг на друга взгляды, полные ненависти. Балдуин слушал, кивал, иногда задавал вопросы, иногда просто молчал, и его молчание было тяжелее любых слов. К концу дня он вынес решение – замок оставался за Ги, как за старшим сыном, но Робер получал земли на юге, компенсацию и право жениться на племяннице одного из баронов, который давно искал зятя. Никто не был доволен. Никто не был уничтожен. Это было искусство, которому Балдуина научила проказа – не пытаться сделать всех счастливыми, пытаться сделать так, чтобы никто не хотел убивать друг друга хотя бы до завтра. Ночь он провёл в замке. Ги предложил ему лучшие покои – те, где умер старый лорд, пахнущие воском и сыростью. Балдуин не отказался. Он скинул плащ, сел на край кровати и начал расстёгивать ремни брони. Левая рука справлялась медленно, правая висела бесполезно, и он злился на эту возню, на эту кабалу, на каждую пряжку, которая не поддавалась с первого раза. Когда броня упала на пол, он остался в одной льняной рубашке, мокрой от пота и дождя. Он поднял левую руку, чтобы снять её через голову, и замер. На правом предплечье, там, где кожа была бледной и почти прозрачной, он увидел пятна. Бледные, розоватые, неправильной формы – одно, два, три. Они не чесались. Они не болели. Они просто были. Балдуин поднёс левую руку и провёл пальцами по правому предплечью. Кожа была гладкой, но он не чувствовал прикосновения. Вообще не чувствовал. Только видел, как его пальцы скользят по этим странным, белесым отметинам, как по чужой руке, не своей. Он сидел так несколько минут, глядя на пятна, которые расползались по его коже, как плесень по сырой стене. Проказа переставала быть онемением. Она становилась видимой. Он не позвал лекаря. Не было смысла. Гильом Тирский ничего не мог сделать – только втирать мази и читать молитвы. Балдуин опустил руку, поднялся, подошёл к окну. Внизу, во дворе замка, догорали костры, и редкие фигуры стражников двигались вдоль частокола, как тени. Где-то там, на юге, в Иерусалиме, спала его жена. Девушка с пепельными волосами, которая хотела любви. Она ещё не знала, что его кожа начинает меняться. Что скоро эти пятна покроют руки, плечи, лицо. Что он станет тем, кого изгоняют из городов, заставляя кричать «Нечистый!». Балдуин закрыл глаза и представил, как она смотрит на него. С отвращением? Со страхом? Или так же – тихо, спокойно, с той странной нежностью, которая заставила его поклясться в правде? Он не знал. Он знал только, что должен вернуться. Что должен смотреть ей в глаза. Что должен сказать ей то, что она заслужила услышать. Он не будет врать. Он поклялся. А проказа не отменяет клятв. Дождь за окном стих. Балдуин лёг на кровать, на простыни, которые помнили умирающего старика, и закрыл глаза. Завтра он вернётся в Иерусалим. Завтра он начнёт новую битву. С собой.