Часть 11 – Чужая среди своих

Её разбудили затемно. Мерари уже привыкла – в Аскалоне она тоже вставала рано, но там не было служанок, которые бесшумно скользили по комнате, зажигая свечи, раскладывая на стуле платье, расчёсывая её волосы с той приторной вежливостью, от которой хотелось кричать. Сегодня у неё был первый официальный приём. Ей предстояло сидеть рядом с королём, слушать просителей, кивать, улыбаться, говорить «мы рассмотрим ваше дело». Но Балдуина не было – он уехал на север вчера утром, не попрощавшись. Или попрощавшись, но она спала. Она не знала. Она знала только, что теперь она одна в этом дворце, где каждый угол шепчет, каждая тень смотрит, каждая улыбка может оказаться кинжалом. Служанки заплели её волосы в две длинные косы, украсили их мелкими жемчужинами, накинули сверху ажурную сетку из светлых нитей – воздушную, почти невесомую, которая держала причёску, но не давила. Несколько прядей оставили свободными, чтобы обрамляли лицо, и Мерари посмотрела в зеркало – бледная, с россыпью родинок, с глазами, которые стали серыми, как иерусалимские рассветы. Она не узнавала себя. Или узнавала слишком хорошо – ту, кто всегда мечтал о другой жизни. Платье сегодня было белоснежным, из полупрозрачной струящейся ткани, с высоким воротом и объёмными рукавами, которые спадали до самых пальцев, украшенные длинными серебряными лентами. Лиф плотно облегал грудь и талию, переходя в акцентный пояс с вышивкой – серебряные нити, цветочный орнамент, тонкая работа, которую Мерари рассматривала, пока служанки затягивали шнуровку. Юбка, многослойная, асимметричная, струилась до пола, и по подолу серебряными звёздами рассыпалась вышивка. С пояса свисали цепочки с подвесками, на шее лежали многослойные серебряные украшения, на запястьях — массивные браслеты. Она была красивой. Она была королевой. Она чувствовала себя ряженой. Приём проходил в большом зале, где Балдуин обычно вершил суд. Сегодня на троне сидела она – одна. Патриарх Амори, который должен был председательствовать, задержался на молитве, и Мерари осталась лицом к лицу с толпой. Крестьяне с обожжёнными полями, купцы, ограбленные на дороге, вдова, которую выгоняли из дома. Она слушала каждого, кивала, обещала разобраться. Её голос звучал ровно, спокойно, и никто не знал, что внутри неё всё дрожит. Она боялась ошибиться. Боялась, что кто-то заметит её страх. Боялась, что они видят её насквозь – девчонку из Аскалона, которую посадили на трон, чтобы она ждала смерти мужа. Патриарх пришёл через час, извинился, занял своё место, и Мерари выдохнула. Но не расслабилась. После приёма её перехватила Агнес. Королева-мать ждала в коридоре, и её лицо было непроницаемым, как стена крепости. «Ты хорошо держалась», – сказала она, и это прозвучало не как похвала, а как оценка. Мерари опустила глаза. «Спасибо, ваше величество». Агнес взяла её под руку и повела по коридору, и её пальцы, сухие и горячие, сжали запястье Мерари с той силой, которая не предполагала возражений. «Теперь слушай меня, – сказала она тихо, почти ласково, но в этой ласковости было столько стали, что Мерари поёжилась. – Ты – королева. Это значит, что ты должна выглядеть определённым образом, говорить определённые вещи и никогда, слышишь, никогда не показывать, что ты боишься или не знаешь. Твои чувства - это твоя слабость. А слабость при дворе убивает». Мерари кивнула. Она не знала, что ответить. Она знала только, что эта женщина - её свекровь - страшнее любого врага. В полдень к ней зашла Сибилла. Сестра короля выглядела усталой - беременность давалась ей тяжело, и её округлившийся живот натягивал тонкую ткань платья. Она села рядом с Мерари на скамью у окна и долго молчала, глядя на двор, где слуги таскали мешки с зерном. «Ты боишься его?» - спросила она наконец, и Мерари не нужно было уточнять, о ком речь. «Нет», - сказала она, и это было правдой. Она боялась не его. Она боялась всего остального. Сибилла взяла её за руку - её пальцы были горячими и влажными - и прошептала: «Я тоже боялась. Моего мужа. Гийома. Он был чужим. Но он умер, и теперь я боюсь по-другому. Боюсь, что мой сын не вырастет. Боюсь, что его убьют. Боюсь, что я останусь одна». Мерари смотрела на неё, на эту бледную, красивую женщину, которая была старше её всего на год, и вдруг поняла, что они обе - пешки. Только Сибилла уже смирилась. А Мерари ещё нет. Вечером она осталась одна. Служанки ушли, свечи догорали, и Мерари сидела на краю кровати, сжимая в руках плащ Балдуина, который он забыл на спинке стула. Ткань пахла дымом, лошадьми и чем-то ещё - горьким, чужим, но уже не страшным. Она прижала плащ к лицу и закрыла глаза. Ей хотелось домой. К матери, которая целовала её в лоб. К отцу, который молчал, но был рядом. К запаху соли и рыбы. К той жизни, где она была просто Мерари, а не королева Иерусалима, не жена прокажённого, не пешка в чужой игре. Но дома не было. Был только этот плащ. И она сидела с ним, пока свечи не погасли. На следующий день её пригласил Гильом Тирский. Старый лекарь жил в маленькой комнате рядом с библиотекой, и его стены были заставлены склянками, книгами, сушёными травами. Он предложил Мерари сесть, налил ей вина, разбавленного водой, и долго смотрел на неё своими усталыми, добрыми глазами. «Вы знаете, чем болен король», - сказал он, и это не было вопросом. Мерари кивнула. «Служанки шептались». Гильом вздохнул, и его лицо стало ещё старше. «Проказа - это не приговор, ваше величество. Это испытание. Для него. Для вас. Я не могу обещать, что он выживет. Я не могу обещать, что вы не заразитесь. Но я могу обещать, что сделаю всё, чтобы отсрочить неизбежное». Мерари смотрела на свои руки - бледные, с россыпью родинок - и думала о том, что этими руками она обнимала его. Что этими руками она будет ухаживать за ним, когда его лицо начнёт распадаться на части. «Что я должна делать?» - спросила она. Гильом улыбнулся - грустно, безрадостно. «Будьте рядом. Это всё, что ему нужно». Через несколько дней её пригласили на обед к придворным дамам. Мерари знала, что это ловушка - женщины в расшитых платьях, с веерами и острыми языками будут сверлить её взглядами, ждать её ошибок, перемывать кости за её спиной. Она надела лучшее платье, заплела косы, надела серебряные украшения и пошла. Обед прошёл сносно. Дамы улыбались, говорили комплименты, расспрашивали об Аскалоне, о семье, о платьях. Мерари отвечала вежливо, уклончиво, не давая лишней информации. Она знала, что каждая из них хочет одного - занять её место, когда король умрёт. Она не злилась на них. Она просто запоминала лица. В конце недели её вызвал патриарх Амори. Он говорил долго - о долге королевы, о смирении, о том, что Бог посылает испытания не просто так, что её брак с прокажённым - это крест, который она должна нести с гордостью. Мерари слушала, кивала, сжимала в кармане серебряный крестик — единственное, что осталось от матери. Она не верила в то, что он говорил. Но она делала вид. Потому что вера — это ещё одно оружие при дворе. И она должна была научиться им пользоваться. Ночью, оставшись одна, Мерари села писать письмо родителям. «Дорогие матушка и батюшка», - начала она, но замерла. Что она могла им сказать? Что она жива? Что она королева? Что она знает про проказу? Что она простила их? Она не знала. Она комкала пергамент, бросала в огонь и смотрела, как бумага чернеет, скручивается, превращается в пепел. Письма не будет. Прощения не будет. Будет только этот дворец, этот трон, этот муж, который уехал на войну и не сказал ей ни слова на прощание. Мерари легла на кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И она снова будет королевой. Снова будет улыбаться. Снова будет ждать.