Часть 13 – Её аргументы

Он проснулся от дождя. Мелкого, тихого, который накрапывал за окном и стучал по каменным плитам балкона с той убаюкивающей размеренностью, от которой не хотелось открывать глаза. Балдуин лежал неподвижно, чувствуя, как тепло разливается по телу - непривычное, почти забытое тепло, которого не было уже много месяцев. А потом он понял, что тепло не внутри. Тепло было снаружи. На его левом плече лежала она. Мерари. Её голова уютно устроилась в ямке между его плечом и ключицей, волосы, пепельные, растрёпанные, разметались по его груди, руке, подушке и одна прядь щекотала подбородок. Она спала, приоткрыв рот, с лицом, спокойным и беззащитным, как у ребёнка, и Балдуин вдруг подумал, что она похожа на растрёпанного воробья, который залетел в комнату и уснул на самом тёплом месте, не боясь, что его прогонят. Он смотрел на неё, и внутри него боролись два разных чувства - нежность, от которой сжималось сердце, и ужас, от которого холодела спина. Они были голыми под одеялом. Самым мягким одеялом, которое он когда-либо чувствовал. Или ему просто казалось, потому что её кожа касалась его кожи. Вчера. Он попытался вспомнить вчера, и память вернулась кусками - яркими, горячими, такими, от которых ему хотелось провалиться сквозь землю. Она сидела на скамье, смотрела на него своими серыми глазами, и говорила. Говорила долго, спокойно, без истерики, и каждое её слово было как удар кинжала - точное, острое, неотвратимое. «Почему я не могу быть счастливой? - спросила она, и он не нашёл ответа. ' Если я могу, почему нет? Если ты можешь, почему ты отказываешь себе?» Он попытался возразить, сказать что-то про проказу, про смерть, про то, что она заболеет, что их дети - если бы они могли быть - родились бы мёртвыми или больными, что он не имеет права, что это эгоизм, что это безумие. Она слушала, кивала, а потом сказала: «А что в этом плохого? Болеть вместе. Умереть вместе. Разве это не романтично?» Он смотрел на неё как на умалишённую. Она улыбнулась - впервые за всё время, так, что глаза её засветились, и в этой улыбке было столько вызова, столько жизни, столько отчаянной, безумной надежды, что у него перехватило дыхание. Она говорила о том, что не хочет ждать. Что после его смерти её скорее всего сошлют куда-нибудь в провинцию или выдадут замуж за другого, такого же чужого, и она снова будет притворяться, снова улыбаться, снова делать вид, что всё хорошо. «Я устала притворяться, - сказала она. - Я хочу быть счастливой сейчас. Пока ты ещё здесь. Пока я ещё здесь. Пока мы оба живы». Он хотел сказать, что проказа не щадит никого, что его лицо скоро начнёт распадаться на части, что она не сможет смотреть на него без отвращения. Она придвинулась ближе, взяла его правую руку - ту, онемевшую, почти мёртвую - и прижала к своей щеке. «Ты боишься, что я испугаюсь?» - спросила она. Он не ответил. Она поцеловала его пальцы - те, которые почти ничего не чувствовали, и он всё равно почувствовал этот поцелуй. Или ему показалось. Или ему хотелось верить, что это правда. А потом он не понял, как они оказались раздеты. Как её волосы рассыпались по подушке. Как его левая рука, ещё живая, ещё сильная, гладила её спину, её плечи, её бёдра, как он целовал её шею, её ключицы, её губы, которые пахли лавандой и дымом. Он не помнил момента, когда сдался. Он просто сдался. Поддался её чарам, её аргументам, её упрямству, её безумной вере в то, что они могут быть счастливы, даже если счастье это - просто несколько лет, просто несколько месяцев, просто несколько дней. Он перестал думать. Он перестал бояться. Он просто чувствовал - тепло, её тепло, которое согревало его изнутри, и это было лучше любой молитвы. А теперь наступило утро. Дождь за окном накрапывал, и она спала на его плече, растрёпанная, беззащитная, похожая на воробья, который залетел в комнату и решил остаться. Балдуин чувствовал себя отвратительно. Не физически - физически он чувствовал себя так, как не чувствовал себя уже много лет: живым, настоящим, почти здоровым. Отвратительно было на душе. Он предал свою клятву - ту, которую дал себе: не привязываться, не любить, не давать ей надежды. Он предал её - потому что теперь, если она заболеет, это будет его вина. Он предал здравый смысл - потому что позволил себе быть счастливым, зная, что счастье это кончится быстро и, скорее всего, плохо. Он хотел уйти. Встать, одеться, выйти в коридор, сделать вид, что ничего не случилось. Но не мог. Не мог оторвать от себя её голову, не мог убрать свою руку, которая обнимала её за плечи, не мог перестать смотреть на её лицо - спокойное, почти счастливое, с чуть заметной улыбкой, которая появлялась, когда ей снилось что-то хорошее. Он не знал, что делать. Он знал только, что останется. Что дождётся, пока она проснётся. Что посмотрит ей в глаза и скажет... что? Он не знал. Может быть, «прости». Может быть, «спасибо». Может быть, ничего не скажет, просто поцелует её в лоб и попросит завтрак. Он не знал. Он просто лежал, смотрел на неё и слушал дождь. Самый мягкий дождь в его жизни.