Часть 14 - Он и она

После того утра всё изменилось. Не вдруг, не с громом и молнией - а тихо, как тот самый дождь, который накрапывал за окном, когда она спала на его плече. Балдуин перестал избегать её. Он просто... перестал. Утром, когда она просыпалась, он уже был рядом - сидел на краю кровати, смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у Мерари перехватывало дыхание. Не нежность. Не страсть. Что-то большее - тихая, спокойная уверенность, что она здесь, что она не ушла, что она осталась. И он оставался. Весь день. Каждый день. Он отодвигал советы, переносил встречи, находил тысячу причин, чтобы быть рядом с ней. Она читала - он сидел в кресле у окна и смотрел, как её пальцы переворачивают страницы. Она обедала - он сидел напротив и украдкой клал ей в тарелку лучший кусок. Она выходила в сад - он находил её через десять минут, потому что не мог больше быть без неё. Мерари смеялась. Она не помнила, когда смеялась в последний раз. Они гуляли по дворцу как заговорщики - сворачивали в пустые коридоры, прятались в нишах, целовались там, где никто не мог их увидеть. Это было глупо. Это было по-детски. Это было самое прекрасное, что случалось с ними обоими. Балдуин показывал ей свои любимые места - башню, откуда виден весь Иерусалим, библиотеку, где хранились древние манускрипты, маленький внутренний дворик, где росло оливковое дерево, посаженное ещё его дедом. Он рассказывал ей о детстве - о том, как учился держать меч, как упал с лошади и сломал руку, как мать кричала на него, а отец смеялся. Он не говорил о проказе. Она не спрашивала. В эти дни они были просто мальчиком и девочкой, которые любили друг друга. Не королём и королевой. Не прокажённым и его женой. Просто Балдуином и Мерари. И это «просто» было дороже любых корон. Однажды вечером они лежали на кровати. Он - на её коленях, закрыв глаза, расслабленный, почти сонный. Она перебирала его волосы - светлые, с лёгкой золотистой волной, отросшие за последнее время, и Мерари нравилось запускать в них пальцы, заплетать тонкие косички, расплетать, заплетать снова. Балдуин молчал, и его левая рука, лежавшая на груди, медленно поднималась и опускалась с каждым вздохом. «Расскажи мне что-нибудь», - попросил он, и его голос был тихим, сонным, почти детским. Мерари подумала и начала рассказывать об Аскалоне - о том, как пахнет море, как кричат чайки, как отец учил её плавать, а она боялась воды и визжала так, что слышно было на другом конце города. Балдуин слушал, улыбался, и его улыбка была такой тёплой, такой настоящей, что Мерари вдруг подумала: а была ли у него вообще когда-нибудь женщина? Не постель - женщина, которая смотрела бы на него так, как она сейчас. Которая гладила бы его волосы и рассказывала глупые истории из детства. Она спросила. Он покраснел - она почувствовала, как его щеки стали горячими под её пальцами - и ответил: «Ты первая». И это было так трогательно, так нелепо, так по-мальчишески, что Мерари наклонилась и поцеловала его в лоб, в нос, в губы, и они снова целовались, пока свечи не догорали. По ночам они лежали в темноте и говорили. Обо всём и ни о чём. О том, что он боится мышей - она не поверила, он обиделся, она рассмеялась, он тоже рассмеялся, и они смеялись так громко, что наутро служанки перешёптывались. О том, что она никогда не ела гранат, пока не приехала в Иерусалим, и что в Аскалоне гранаты были кислыми, а здесь - сладкими. О том, что он хотел бы научиться играть на лютне, но у него нет времени. О том, что она пишет стихи - плохие, детские, но ей нравится. Он попросил прочитать. Она отказалась. Он уговаривал час. Она прочитала одно четверостишие, такое наивное, такое смешное, что Балдуин замер, а потом сказал: «Это лучшее, что я слышал». Она не поверила. Но ей было приятно. Они ели вместе, запираясь в покоях, потому что в большом зале было слишком много глаз. Они пили вино из одного кубка, и когда он отпивал, она смотрела на его губы, а когда она отпивала, он смотрел на её шею, и оба знали, чем это кончится, и оба не спешили. Они танцевали - нет, не на балах, где всё чинно и благородно. Они танцевали в пустом зале, когда слуги уходили спать, и музыка была только у них в голове, и он кружил её левой рукой, а правую она держала в своей и гладила её, согревала, пыталась вернуть к жизни. Он говорил, что бесполезно. Она не слушала. Однажды он пришёл к ней с букетом полевых цветов - служанка сказала, что он сам собирал их на рассвете, пока никто не видел, и что у него была такая счастливая улыбка, что она заплакала, хотя не имела права. Мерари поставила цветы в кувшин у кровати, и они простояли почти неделю, пока не засохли. Она не выбросила их. Она спрятала засушенные лепестки в маленький мешочек и носила с собой. Балдуин заметил, спросил, что это. Она показала. Он долго молчал, а потом прижал её к себе так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце - часто, испуганно, счастливо. В те дни они были как двое, которые нашли друг друга в этом огромном, холодном мире, где каждый хотел от них чего-то - власти, наследников, покорности. Они просто любили. Просто были вместе. Просто наслаждались каждым мгновением, потому что оба знали - пусть не говорили вслух - что это не навсегда. Что проказа не отступает. Что время идёт. Что эти дни, эти ночи, эти поцелуи - всё это имеет срок годности. И они пили это время, как дорогое вино, глоток за глотком, не проливая ни капли. В последний вечер этой счастливой недели они лежали на кровати, и дождь снова накрапывал за окном. Мерари гладила его по светлым волосам, а он прижимался щекой к её животу и слушал, как она дышит. «Я боюсь», - сказал он вдруг, и его голос был таким тихим, что она едва расслышала. Она не спросила, чего. Она знала. Он боялся не за себя. Он боялся за неё. За то, что она заболеет. За то, что он не сможет её защитить. За то, что его лицо скоро начнёт меняться, и она отвернётся. Она подняла его голову, заглянула в его серые глаза и сказала: «Тогда будем бояться вместе». Он усмехнулся - горько, безрадостно, но в этой усмешке была и капля тепла. «Ты сумасшедшая», - сказал он. «Знаю», - ответила она и поцеловала его. Дождь за окном усилился. Они не заметили. «Люблю тебя».